Евгений Минченко о будущем России

Россия стремительно меняется под влиянием внутренних и внешних факторов. Виктор Зубик, основатель компании Smarent, обсудил с политологом и политтехнологом Евгением Минченко, куда движется страна к 2030 году, возможна ли смена элит, какие ключевые решения были приняты после начала СВО и есть ли шанс на восстановление отношений с Западом. Отдельно поговорили, в чём сегодня заключается реальная мощь России и какую общую цель общество воспринимает как объединяющую.

Евгений Николаевич Минченко – российский политолог и политтехнолог, эксперт по вопросам лоббизма и оценке политических рисков. Общественный деятель, ведущий российский эксперт в области связей с общественностью. Президент Российской ассоциации по связям с общественностью (РАСО), с 2020 (вице-президент с 2015). Директор Центра исследований политических элит Института международных исследований (с 2019) и преподаватель кафедры регионального управления и национальной политики МГИМО.

Тема будущего России звучит масштабно, но волнует людей вполне прикладным образом. Обычные граждане сегодня сталкиваются с тем, что долгосрочное планирование становится почти невозможным: будь то покупка недвижимости или решение иных финансовых вопросов. На ситуацию давят внешнеполитические и геополитические факторы, внутренняя экономическая повестка, а также новая налоговая реформа, которая вот-вот начнёт действовать.

Евгений Минченко подчёркивает, что Россия не существует в изоляции: её будущее напрямую связано с тем, куда движется мир. А глобальная траектория в последние годы стала особенно тревожной. По его словам, человечество вступило в «новый железный век» примерно с 2020 года, и точкой перелома стала пандемия коронавируса. Далее события лишь развивали уже заданный вектор: усилилась нестабильность, обозначились угрозы, которые он образно связывает с четырьмя всадниками апокалипсиса – мором, войной, голодом и смертью. Он убеждён, что вспышки голода в ближайшие годы практически неизбежны.

На фоне всех этих процессов система управления в мире становится заметно жёстче. Происходит глобальный сдвиг в сторону авторитаризма, и это касается стран с совершенно разными политическими устройствами. В качестве примера Евгений Минченко приводит Китай. На недавнем пленуме ЦК КПК отсутствовала примерно десятая часть участников, и никто публично не объяснил, где эти люди. По его словам, со временем «соответствующие органы» дадут понять, что с ними произошло. Особенно примечательно, что многие из отсутствующих были связаны с Народно-освободительной армией Китая.

Он напоминает, что Си Цзиньпин фактически демонтировал систему ротации власти, созданную при Дэн Сяопине: модель, согласно которой лидер руководит десять лет, первые пять готовит преемника, затем передаёт ему власть и так страна обновляет руководство каждые десять лет. Си Цзиньпин признал схему «нерабочей», отказываться от власти не собирается, преемника не готовит и постепенно выстраивает систему персоналистского управления вместо коллективного. На этом пути, как подчеркивает эксперт, «люди начинают пропадать». Сначала исчезали представители конкурирующих политических групп, теперь люди из окружения самого Си. И это вторая важная мировая тенденция: не только усиление авторитарных методов управления, но и стремление руководителей в самых разных странах удерживаться у власти неопределённо долго.

Есть теория поколений Штрауса и Хоува, согласно которой каждое поколение – это примерно двадцать лет, и хотя границы условны, поколенческие различия всё же существуют. Сегодня впервые в современной истории в общественно-политической жизни одновременно активны сразу четыре крупных поколения: беби-бумеры (родившиеся до 1963 года), поколение X (1963–1983), миллениалы или Y (1983–2003) и зумеры, появившиеся после 2003 года. Уже подрастает и следующее поколение альфа, и даже первые представители поколения бета.

Главная особенность момента: беби-бумеры не собираются уходить. Евгений Минченко подчёркивает: в ближайшие двадцать лет они по-прежнему будут стремиться управлять миром, и это создаёт серьёзные структурные проблемы. Вертикальная мобильность осложнена, а власть во многих странах передаётся не столько по принципу компетенции, сколько по принципу династийности. Руководящие позиции переходят к детям, родственникам и «людям из круга».

Эта тенденция, по его мнению, становится глобальной. Он приводит примеры. В Китае власть концентрируется вокруг Си Цзиньпина, разрушившего механизм плановой ротации руководства. В Соединённых Штатах Дональд Трамп пытается формировать модель сильного, почти имперского президентства, жестко выстраивая под себя силовые структуры, суды, СМИ, социальные платформы, региональных лидеров и партийный аппарат. Масштабные протесты под лозунгом No Kings он видит как реакцию на эту попытку политической централизации.

Евгений Минченко подробно отмечает, что семья Трампа играет огромную роль в американской политике: на первом сроке ключевыми фигурами были Иванка Трамп и её супруг Джаред Кушнер. Сегодня всё более заметны Дональд-младший и Эрик Трамп. Жена Эрика, Лара Трамп, даже возглавляла исполнительный комитет партии и, по его словам, значительно поспособствовала победе Трампа в 2024 году, настояв на грамотном использовании механизмов раннего и почтового голосования. Он упоминает и вклад младшего сына, Баррона: тот помогал отцу осваивать цифровую среду, формат подкастов и мем-культуру, что самым прямым образом влияло на охват аудитории. США часто апеллируют к опыту Римской республики и империи, где важнейшим механизмом власти было не столько кровное наследование, сколько система усыновления как в случае Юлия Цезаря и Октавиана Августа или императора Нервы и Траяна. В этом смысле, говорит он, создание «династии Трампа» выглядит вполне в духе римской традиции. Он добавляет, что американские техноолигархи, вроде многодетного Илона Маска, формируют своего рода новую наследственную аристократию.

Резюмируя, он выделяет несколько ключевых мировых трендов: ужесточение методов управления, нежелание старшей элиты уходить, блокировка вертикальной мобильности для молодого поколения и одновременное формирование длинных наследственных линий влияния. Появление новых «популистов», которые якобы приходят «из ниоткуда», он объясняет тем, что за ними почти всегда стоит второй слой элит – те же самые наследственные группы, просто менее заметные. В качестве яркого примера он приводит Эммануэля Макрона. Один его знакомый бизнесмен рассказывал, как за два года до окончания срока Франсуа Олланда во французских элитных кругах уже обсуждали Макрона как будущего президента: его фигуру планировали и продвигали заранее, чтобы он пришёл к власти под видом независимого лидера нового поколения. Несмотря на медийный образ «талантливого парня из народа», Макрон был связан с крупными финансовыми структурами, работал в банке Ротшильда и близко взаимодействовал с архитекторами европейского проекта. Так что, заключает он, антиэстеблишментные лозунги далеко не всегда означают реальный разрыв с прежней системой. Чаще это лишь смена декораций.

Евгений Минченко не видит предпосылок для смены правящих элит и в России после 2030 года. Реальная смена элит происходит редко. Последним масштабным переломом он считает 1917 год, затем – крупная чистка 1930-х. А дальше? В 1991-м элита не столько сменилась, сколько переформатировала модель управления, сохранив значительную часть прежних кадров. В страну были допущены новые лица, но фундаментальная преемственность – институциональная и кадровая – осталась. Советская национальная политика также во многом продолжилась. Евгений Минченко приводит пример свежей программной статьи секретаря Совбеза Сергея Шойгу, где утверждается, что национальная политика в России исторически «идеальна» (от Российской империи до СССР) и в целом сохраняется и сегодня, включая риторику о «народах России и СНГ» как одном общем пространстве. Он подчёркивает, что в стране до сих пор сильна инерция советского подхода, а уровень преемственности между нынешней элитой и позднесоветской часто недооценивают.

Говоря о региональных элитах, он отмечает: формально они существуют, но политика федерального центра направлена на их ослабление. Глав регионов преимущественно назначают из «неместных», а тех, кто мог бы претендовать на самостоятельность, последовательно выводят из игры через уголовные дела или изъятие активов. Он приводит ряд примеров: Виктора Круглова в Иркутской области, у которого по иску Генпрокуратуры изъяли активы; предпринимателя Струкова в Челябинской области; сильную уральскую группу Быкова–Боброва, фактически лишённую собственности. Все они были лояльны федеральной власти, поддерживали правящую партию, но уровень самостоятельности оказался избыточным. Это, подчёркивает он, системная политика по «выкашиванию» влиятельных региональных игроков.

Евгений Минченко – автор модели «Политбюро 2.0»: аналитической конструкции, описывающей устройство и механизмы влияния российской элиты. В её основе лежит идея, что власть в России распределена не только между формальными административными фигурами, но и между акторами, обладающими разными ресурсами: силовыми, финансовыми, медийными, имиджевыми, кадровыми, а также внешними – сетями доверия и коммуникации в других странах. Он приводит примеры: Игорь Сечин, имеющий глубокие связи в Китае, Латинской Америке и среди западных энергетических элит; Александр Новак, обладающий огромным авторитетом в арабском мире; Кирилл Дмитриев, годами выстраивавший отношения в США и ныне совмещающий руководство РФПИ с ролью спецпредставителя президента по внешнеэкономическому сотрудничеству.

Однако, подчёркивает он, ключевой ресурс – один. Это личное доверие Владимира Путина. Именно оно, по оценкам экспертов, является главным фактором влияния в российской политической системе и определяет, кто из элиты получает реальную возможность участвовать в принятии решений.

Евгений Минченко убежден, что в нынешнем путинском «политбюро» не осталось людей, которым президент бы не доверял. Это итог многолетнего процесса, начавшегося ещё в начале 2000-х, когда Владимир Путин столкнулся с задачей управлять сложнейшей страной, располагая ограниченной собственной командой. Формально став президентом, он обнаружил, что ключевые рычаги власти находятся в руках ельцинских кадров, олигархов и региональных тяжеловесов.

Тогда первым шагом стало обновление силовых структур не только на уровне руководителей, но и вглубь, поскольку силовые ведомства 1990-х представляли собой «слоёный пирог» с заместителями, назначенными разными олигархическими группами. Одних формальных приказов было недостаточно: систему требовалось пропитать лояльными кадрами. Следом начался постепенный перехват контроля над медиа, затем – над естественными монополиями: Газпромом, РЖД, Росатомом, РАО «ЕЭС». Ключевым центром прибыли была и остаётся нефтяная отрасль, а значит, неизбежным стало столкновение с Михаилом Ходорковским. Он действительно имел политический план: трансформацию страны в парламентскую республику и построение большинства в Думе через финансирование «Яблока», СПС, КПРФ и сеть одномандатников.

Самой сложной для Путина кампанией собеседник называет выборы 2004 года: существовал план их срыва, когда все кандидаты снимаются, президент остаётся один, выборы признаются недействительными, и исполняющим обязанности становится премьер-министр Михаил Касьянов, а затем он же идёт в президенты. План был разработан Березовским, но сорвался, прежде всего благодаря тому, что Сергей Миронов, по личной договорённости, отказался снимать кандидатуру. Кампания была крайне нервной, но команда Путина её выдержала. После этого премьером стал Михаил Фрадков, а администрацию президента возглавил Дмитрий Медведев.

К 2007 году силовые структуры, медиа и крупнейшие монополии были в основном приведены под контроль. Оставался региональный уровень. Путин обещал в первый срок не трогать влиятельных губернаторов и своё слово формально сдержал. Но когда президентом стал Медведев, именно он начал их увольнять, включая Юрия Лужкова. Несмотря на репутацию «либерального» лидера, Медведев провёл жёсткую политику: война с Грузией, партийное доминирование в регионах, масштабная зачистка местного самоуправления и уголовные дела против мэров.

Возвращение Путина в 2012 году сопровождалось демонтажом тандема и оформлением того, что получило название «Политбюро 2.0». Сегодня, по словам Евгения Минченко, ядро этой системы выглядит так:

Эта структура и формирует верхний уровень управления современной России.

По мнению Евгения Минченко, никаких принципиально новых решений политические элиты России после начала СВО не принимали: все ключевые выборы были сделаны задолго до 2022 года. Страна лишь вошла в новую ветку уже заданной стратегии. Он подчёркивает: Владимир Путин в первые два президентских срока действительно стремился вписать Россию в западную архитектуру безопасности, но как равноправного партнёра, а не младшего союзника. Москва предлагала формат, в котором её вес определялся бы территорией, ресурсами, ядерным арсеналом и историей великой державы. Отсюда ранние попытки диалога: разговоры с Биллом Клинтоном о вступлении России в НАТО, первая поддержка США после 11 сентября, разведданные по Афганистану, транзитная база НАТО в Ульяновске.

Однако уже мюнхенская речь 2007 года стала точкой разрыва: в Кремле убедились, что Запад не собирается принимать Россию как самостоятельный центр силы. С этого момента была принята стратегическая установка: обеспечивать собственную безопасность самостоятельно, включая использование военной силы. Публичным подтверждением этого выбора стала война в Грузии, выигранная на пределе возможностей армии того периода.

Попытка «перезагрузки» при Медведеве была попыткой дать отношениям второй шанс. Вашингтон предлагал начать заново с «молодым президентом», и Россия пошла на эксперимент: частично либеральная риторика, внутренняя стабилизация, диалог с США. Но уже в 2011 году вице-президент Джо Байден дал понять, что не считает возвращение Путина желательным, и отношения вновь вошли в стадию охлаждения. При этом в Москве до конца 2016 года сохранялись ожидания, что с Хиллари Клинтон удастся договориться. Победа Трампа стала неожиданностью для всех сторон, что опровергает конспирологические версии о «российском вмешательстве».

Говоря о роли Трампа в завершении конфликта, Евгений Минченко подчёркивает: в американской политике российско-украинская тема второстепенная. Для Трампа в первую очередь важны отношения с Китаем, затем контроль над Латинской Америкой, следом давление на Европу в рамках НАТО. Украина и Россия – лишь один из элементов большой многодосочной игры. Тактика Трампа – это тактика жёсткого бизнес-переговорщика: где-то придавить, где-то улыбнуться, где-то отскочить. Он действует по логике сделки, а не по логике «исторических прав». Отсюда и подход: если стороны уверены, что могут выиграть, пусть воюют, пока не наступит равновесие и не появится готовность договариваться.

Перспективы завершения конфликта, по мнению Евгения Минченко, зависят только от момента, когда одна из сторон сочтёт, что не может продолжать войну. После этого возникнет окно для дипломатического оформления результата, а в этой сфере Россия традиционно чувствует себя слабее, чем в военной плоскости. Москва явно рассчитывает на исход в свою пользу и на такие соглашения, которые обеспечат долгосрочную стабильность, а не приведут к новой войне через несколько лет. Украина же готовится к сценарию «заморозки»: фиксация линии фронта, ввод европейских контингентов, превращение их в фактор сдерживания. Европа ускоренно милитаризируется: к 2030 году страны ЕС прямо планируют резкое усиление оборонного потенциала, о чём говорят открытым текстом. Россия же озвучивает противоположный подход: либо договорённости на её условиях, либо продолжение давления.

Евгений Минченко скептически оценивает перспективы примирения с Западом. Современные события, по его мнению, подтверждают идеи Данилевского, что Россия – отдельная цивилизация, не тождественная Европе, даже несмотря на культурное влияние. Украинцы, считает он, также принадлежат к русской цивилизационной матрице (кроме исторически особых западных регионов). Восстановления открытости 1990-х и начала 2000-х он не ожидает: ни свободного перемещения, ни комфортного владения недвижимостью, ни отсутствия политических рисков больше не будет. Примеры: заблокированные счета россиян в ЕС, невозможность оплачивать коммунальные услуги, случаи, когда в испанские дома российских собственников заселяются «оккупантес» под защитой местного законодательства. Даже мелкие бытовые истории вроде обнаруженного археологического объекта на участке и последовавшей шестилетней заморозки всех работ иллюстрируют масштабы бюрократических и юридических ограничений. Эпоха Европы как комфортного тыла для россиян завершилась, и возвращения к ней не предвидится.

Анализируя вопрос о возможной национальной идее, Евгений Минченко отмечает: современное российское общество расколото на четыре большие группы, различающиеся не только отношением к СВО, но и базовыми ценностями: «Россию глубинную», «Россию столичную», «Россию уехавшую» и «Россию воюющую».

При таком разнообразии ценностных установок сформировать единую объединяющую идею почти невозможно. Одни требуют войны «до стены», вторые готовы довериться решению верховного главнокомандующего, третьи хотят скорее закончить, а четвёртые – завершить, покаяться и попытаться вернуться в западный мир.

В элитах картина похожа, но появляется дополнительная группа – «псевдо-воюющие» или «диванные воины». Евгений Минченко подчёркивает, что настоящие ветераны, с которыми он работает, – спокойные, прагматичные люди, хорошо понимающие цену человеческой жизни. Тогда как «псевдовоюющие» – громкие сторонники жёстких мер и репрессий, продвигающие идеи кастового разделения общества и собственную роль «жрецов идеологии». При этом сформулировать саму идеологию они не могут: их позиция сводится к праву определять «кто молодец, а кто нет». Он резко критикует эту линию, приводя в пример абсурдность идей вроде всеобщей трудовой повинности.

Что касается реальной идеологии власти, Минченко видит её в логике политического реализма Джона Миршаймера, чьи тезисы о недопустимости враждебного государства на территории Украины регулярно звучат в выступлениях Путина. Внешняя политика Кремля трактуется как вынужденная реакция, определяемая географией. Внутри элит существует и другая влиятельная линия: представление, ранее активно артикулируемое Андреем Белоусовым, что Россия – это «истинный Запад», сохранивший традиционные западные ценности, то есть верховенство права, частную собственность, традиционную семью, социальное государство, тогда как Европа и США, по их версии, «свернули не туда», погружаясь в новый либерализм и политику меньшинств. В этой логике Россия видит себя не альтернативой Западу, а его «настоящим преемником».

Сегодня всё более заметной становится идея, которую никто прямо не формулирует, но которая фактически реализуется в политике и общественной риторике. Это неосоветизм. По сути, обществу предлагают вернуться в Советский Союз. Причём парадокс в том, что значительная часть людей почти не знает, как на самом деле жили в СССР: часть вообще не застала той эпохи, а другая судит о ней по кино, по книгам, по ностальгическим образам «тёплого и лампового» прошлого, где люди якобы были добрее, чище и ближе друг к другу.

Евгений же, вспоминая собственный опыт, подчёркивает: реальность была далека от идиллии. Он стоял в многочасовых очередях за едой; помнит, как люди толкались, пытаясь попасть в автобусы и троллейбусы; помнит переполненные трамваи и бытовую грязь, не вызываемую ни бедностью, ни отсутствием возможностей, а именно бытовой небрежностью. Ему вспоминаются заплёванные лифты, прожжённые кнопки, обшарпанность, которая считалась нормой. Этот образ прошлого никак не сопрягается с «ламповой» картиной, которую рисуют сегодня. Он прожил в СССР первые 21 год своей жизни, и ему не понравилось.

Даже ругаемые ныне «лихие девяностые», по его словам, выглядели по-своему честнее: в них хотя бы появилось правило выбора, возможность зарабатывать, пространство для личной инициативы. Да, это были тяжёлые времена, но в сравнении с ними советская реальность не выглядит тем идеализированным прошлым, которым её сегодня пытаются представить. Он напоминает: когда-то государство само же рисовало капитализм чёрными красками, а потом поверило в собственную пропаганду и попыталось построить у себя самый дикий вариант свободного рынка, которого на Западе никогда не существовало. Это привело к новым человеческим потерям и социальным потрясениям.

Евгений Минченко беспокоит повторяющийся паттерн: сначала страна увлекается одной «модной» западной идеей – марксизмом, сочинённым уважаемыми интеллектуалами в Лондоне, – решает воплотить её на огромной территории, «которую, видимо, не жалко», и заканчивает миллионами погибших. Затем возникает другая мода – стремление построить «капитализм без ограничений», почти как в «Незнайке на Луне»: с полным разрывом социальных институтов и жестокими испытаниями для людей. Теперь же появляются новые идеологи, предлагающие обратиться к идеям Джулиуса Эволы или других радикальных европейских авторов, словно Россия – лаборатория, на которой можно безнаказанно ставить очередные социальные эксперименты.

Под видом «возврата к традициям» обществу пытаются предложить набор идей, которые не имеют реальной связи с исторической традицией России. Евгений Минченко убежден, что традиция Российской империи была уничтожена физически через уничтожение её носителей: дворянства, духовенства, чиновничества, военной касты, крестьянства. В итоге удалось сформировать нового человека – советского. И единственная массовая традиция, которую можно считать подлинно укоренившейся, – именно советская, а также специфические традиции восточных регионов России. Но попытки внедрить, к примеру, афганские или иные азиатские культурные нормы в качестве «наших истинных традиций» кажутся ему полной нелепостью и вызывают естественный протест.

При этом он подчёркивает: русская цивилизация в военной сфере всегда была блестящим подражателем. Она умела перенимать передовые элементы: от варягов – военную организацию; от степняков – элементы конницы и вооружения; от Османской империи во времена Ивана Грозного – систему поместного войска; позже – европейские стандарты, голландские и немецкие военные модели, в том числе через прямое включение носителей этих культур в российскую элиту. И это, на его взгляд, было правильным шагом: иностранные специалисты не предавали державу и оставались её надёжными служителями.

Он упоминает и ещё одну идею, распространённую в экспертных кругах: собрать всё самое лучшее из мировой практики и адаптировать его к российским условиям – такой технократический подход. Он считает его наиболее человечным и эффективным. Как пример приводит московскую городскую систему управления, портал госуслуг и другие электронные сервисы, которые он называет одними из лучших в мире. Такой путь, по его мнению, рационален: он делает жизнь людей удобнее и защищённее.

Именно поэтому он категорически против идей «отключить интернет», «избавиться от умников» и отправить всех в деревню «водить хороводы». Такими методами выигрывать в современной войне не получится.

Евгений Минченко подчёркивает, что ключ, прежде всего, в инициативе русских людей. Русский народ, на его взгляд, – народ оболганный. Десятилетиями россиянам рассказывали, что русские – якобы общинные до самоотречения, что они всем сердцем любят начальство, что покорность «вшита в ДНК», что они готовы отдать последнюю рубашку любому другому народу просто потому, что «Россия – щедрая душа». Он категоричен: всё это неправда.

Если говорить об «общинности» русского человека, то стоит хотя бы посмотреть на географию России: если русский человек настолько тяготеет к общине, то почему же русские так активно разбегались по огромной территории, доходили до дальних морей? Эта экспансия была возможна лишь потому, что в русском менталитете сильна тяга к свободе и самостоятельности, а не к стоянию в тесной общине.

Евгений Минченко напоминает и о наследии советского времени: тогда много говорили о коллективизме, но почти не развивали реальные навыки общения, коммуникации и убеждения. Людей учили быть частью коллектива, но не учили взаимодействовать как самостоятельные личности.

Что касается якобы «любви к начальству», то, по мнению Евгения Минченко, русский человек не стремится к подчинению ради подчинения. Он хочет воли, хочет покоя, хочет, чтобы его не трогали без надобности. Но при этом он способен мобилизоваться невероятно сильно и быстро, когда видит большую цель, когда понимает, что это действительно нужно. Это, по его мнению, главное качество русских – способность быстро осваивать любые практические, прагматические элементы других культур, мгновенно адаптировать их под себя. Поэтому он считает ошибкой и даже оскорблением попытки «сузить» русского человека до карикатурных образов покорного, общинного, безвольного или неспособного к инновациям. Наоборот, он убеждён: потенциал русских огромен, и подлинная сила – именно в их умении гибко меняться, учиться и перенимать лучшее из чужого опыта.

Когда после 2022 года в России предрекали экономический коллапс под давлением санкций, страну фактически спас частный бизнес. Именно частные предприниматели нашли десятки серых и полулегальных схем, позволивших обходить ограничения и обеспечивать бесперебойное функционирование критически важных цепочек. Поэтому, говорит он, самое глупое решение, которое сегодня принимает государство, – это системное уничтожение частного бизнеса и попытка заменить его тотальным государственным управлением. Опыт советской экономики и даже свежие примеры показывают: государство управляет плохо, неэффективно и зачастую некомпетентно.

Переходя к налоговой реформе, он отмечает: формально ресурс для повышения был, налоговая нагрузка в России действительно оставалась умеренной. По его словам, Банк России поставил выбор: либо ещё более радикальное повышение ключевой ставки, либо корректировка налоговой системы. Однако главная проблема не в суммах, а в утрате доверия. Ещё в прошлом году власти уверяли, что ничего повышать не будут, а затем резко изменили правила игры. И это происходит не в первый раз: «мы не тронем», «мы изменим один раз», «ну, чуть-чуть ещё» – так формируется ощущение постоянной нестабильности.

Он говорит об опасных сигналах, которые усиливают это недоверие:

Евгений Минченко читает, что именно происходящее в правовой сфере – главный вызов стабильности России, а нестабильность и подрыв доверия создают основные риски для граждан и экономики сегодня.

Главным Евгений считает вкладываться в себя и своё здоровье. Если есть какие-то нерешённые вопросы, лучше заняться ими, пока есть возможность. Это касается и образования, и впечатлений, и физического состояния. Заботьтесь о себе и развивайтесь, не жалейте на это времени и ресурсов.

Он делится наблюдением: долгое время русских за границей можно было безошибочно узнать по недовольным, злым лицам. В последние годы это изменилось. Сейчас встречаешь соотечественников с широкой доброжелательной улыбкой, и невозможно определить, откуда они. Он считает это одним из самых больших достижений страны последних лет: люди становятся более открытыми, позитивными и доброжелательными.

Его совет – развивать в себе и окружающих именно эти качества: больше добра, больше позитива, больше доброжелательности. Он уверен, что такой настрой полезен не только для личного счастья, но и для развития страны в правильном направлении. Ведь невозможно добиться чего-то хорошего, если люди окружают себя злобой и недовольством.