Илья Раевский – Как геополитика меняет экономику, недвижимость и жизнь людей

Каким может стать мир через 10 лет? Именно этот серьезный вопрос Виктор Зубик, основатель компании Smarent, обсудил с Ильей Раевским, стендап-комиком, бывшим военным переводчиком и ветераном боевых действий. Также поговорили о мобилизации, как понять, что страна готовится к военным действиям, что будет с экономикой после завершения конфликта и какие страны сегодня можно считать безопасными.

Илья Раевский — стендап-комик, офицер запаса и бывший военный переводчик. Владеет несколькими иностранными языками. Проходил командировку в Сирии, имеет статус ветерана боевых действий. А также гендиректор и единственный учредитель ООО «РИДС». Компания специализируется на строительстве жилых и нежилых зданий.

При оценке недвижимости и других активов безопасность стала важнее привычных экономических факторов вроде роста ВВП. Илья Раевский считает, что для России геополитика стала заметным фактором влияния на экономику не с начала СВО, а гораздо раньше, с присоединения Крыма в 2014 году. Уже тогда на страну наложили санкции, значительно слабее ограничений 2022 года, но эффект чувствовался: при неплохих макроэкономических показателях рынок начинал падать именно под влиянием геополитических решений, а не внутренней экономической динамики. То есть уже тогда стало понятно, что при достаточно неплохих макроэкономических показателях рынок может падать из-за геополитики.

На вопрос о признаках подготовки страны к военным действиям Илья Раевский ответил, что многое зависит от типа конфликта. В военной истории часто случалось так, что конфликт планировался на несколько недель или месяц, а в итоге растягивался на годы: Германия ни в Первой, ни во Второй мировой войне не рассчитывала воевать четыре года и в итоге проиграть, изначально ставка делалась на быструю победу.

Отсюда важный тезис: если план изначально рассчитан на короткий конфликт, экономика заранее может не перестраиваться под затяжную войну. Перестройка происходит уже по ходу боевых действий, когда становится ясно, что первоначальный план не сработал. Тогда государство вырабатывает план Б, не имеющий чёткого сценария и складывающийся постепенно, год за годом. Именно эта особенность создаёт главную проблему для прогнозирования: инвесторам сложно понять, как вести себя, когда конфликт ещё не набрал ход, но уже способен изменить экономическую реальность региона.

В качестве иллюстрации Илья Раевский привёл конфликт между США и Ираном, который затронул весь Ближний Восток. Дубай резко перестал быть перспективным местом для покупки недвижимости. Резко — это в один день, хотя ОАЭ формально в конфликте не участвуют, а по территории страны прилетело всего пару ракет. Причина в том, что на территории ОАЭ расположены базы вооружённых сил США, а Иран воспринимает Эмираты как наиболее близкую и удобную цель: удар по ним — это удар по авторитету США в регионе без необходимости искать другие поводы. Поэтому геополитические риски для инвесторов в недвижимость ОАЭ остаются высокими вне зависимости от формального статуса страны в конфликте.

Более того, даже страны, которые сегодня кажутся максимально далёкими от военных конфликтов, могут довольно быстро оказаться в центре противостояния. Хороший пример, по мнению Ильи, — Австралия, которая кажется тихой гаванью. Но страна вошла в оборонный союз AUKUS вместе с Великобританией и США. А поскольку Соединённые Штаты переориентируют свою активность с европейского континента на Азию, то Австралия из-за этого становится частью нового азиатского военно-политического расклада.

Прямой конфликт Китая и США Илья не рассматривает как основной сценарий. Но он допускает, что Австралия может стать местом, где эти две страны столкнутся. Обе державы ядерные, и вряд ли захотят воевать непосредственно на своей территории. А Австралия в такой ситуации оказывается довольно удобной площадкой для возможного конфликта.

Илья настаивает: считать, что военные конфликты и территориальные споры остались в прошлом, — инфантилизм. Мир устроен так, что если стороны не могут договориться дипломатическим путём, а одна из них считает, что обладает достаточными ресурсами для силового решения, конфликт рано или поздно происходит. Можно сравнить это с болезнями: все согласны, что война — это плохо, как и болезни, но от одного согласия они никуда не деваются. В качестве примера Илья привёл недавний конфликт между Таиландом и Камбоджей — странами, которые не воспринимаются как воинственные, но пережили несколько витков эскалации из-за спорных территорий со священными храмами, обладание которыми даёт стране приток туристов и влияние на религиозную жизнь региона.

Конфликт может начинаться не только по инициативе одной стороны, но и в результате провокации, когда государство сознательно подталкивает оппонента к первому удару, чтобы занять позицию жертвы и получить больше международной поддержки. Примером прозвучала карта возможного «нападения России», которая распространялась в интернете ещё в 2021 году, до начала СВО — по мнению Ильи Раевского, это тоже часть информационного давления и пиар-подготовки к конфликту, причём с обеих сторон.

Илья Раевский убежден, что противостояние началось не в 2022 году, а с присоединения Крыма в 2014-м: с этого момента военно-политическое руководство обеих стран находится в состоянии конфликта, который длится уже 12 лет.

Отсюда, по его мнению, важно понимать и разницу между войной и специальной военной операцией. Полноценная война предполагает всеобщую мобилизацию, перевод экономики на военные рельсы и угрозу существованию государства. СВО в изначальном виде задумывалась иначе: был конкретный план, направления наступления и ограниченный контингент, поскольку рассчитывали, что местные администрации не окажут серьёзного сопротивления. Беларусь предоставила плацдарм для наступления на Киевскую, Черниговскую и Сумскую области, а с территории Крыма войска продвигались в сторону Донбасса.

Но первоначальный сценарий не сработал. После Крыма конфликт продолжился, в 2014—2015 годах шли боевые действия в Донецкой и Луганской областях, а затем западные страны начали активнее поставлять Украине вооружение. По словам Ильи, военно-политическое руководство обеих сторон и западная разведка при этом прекрасно понимали происходящее, даже если публично многое отрицалось.

Для Украины потеря Крыма и части Донбасса была серьёзной и с точки зрения населения, и с точки зрения экономики. Крым оставался важным туристическим регионом, а в украинской конституции продолжал считаться территорией страны. Поэтому рассчитывать, что после потери этих территорий конфликт просто закончится, было сложно.

Затяжной конфликт потребовал и серьёзной перестройки российской экономики. По прикидкам Ильи, военный бюджет вырос с 70 с лишним миллиардов долларов до начала СВО примерно до 120 миллиардов. Увеличились оборонные заказы, создавались новые подразделения, выросла и штатная численность вооружённых сил — примерно с 1,1 до 2 млн человек.

Хороший пример того, как территориальный конфликт может на десятилетия уйти в паузу, но при этом никуда не исчезнуть, — противостояние Армении и Азербайджана вокруг Нагорного Карабаха. Армения получила контроль над этой территорией в 1990-е годы, а Азербайджан всё это время не отказывался от идеи вернуть её под свой контроль. По словам Ильи, почти 30 лет Азербайджан готовил армию к тому, чтобы вернуть Нагорный Карабах. За это время конфликт не просто замер: произошли новые обострения, а затем и два военных конфликта, в результате которых Азербайджан вернул под свой контроль часть спорных территорий.

Для Ильи здесь важна сама логика таких конфликтов. Если одна сторона потеряла территорию, которую считает своей, это ещё не означает, что она смирилась с ситуацией. Она может ждать несколько десятилетий, накапливать силы и просто ждать момента, когда ей покажется, что соотношение сил стало подходящим.

Илья даже иронично предполагает, что теперь уже Армения может ждать своего момента ещё лет 30. Именно поэтому сам факт прекращения активных боевых действий ещё не означает, что территориальный конфликт действительно закончился.

Виктор обратил внимание на смену общественных трендов: если раньше престижной считалась профессия айтишника, то сейчас заметен рост интереса к военным специальностям, отчасти благодаря СВО, и предположил, что военные могут стать новой элитой. Илья Раевский относится к этому осторожно. Он подтвердил, что существуют программы, дающие бывшим военным возможность занять административные должности после службы, но назвать военных полноценной новой элитой пока преждевременно. Действительно высокие доходы получают те, кто в зоне боевых действий — около 700 тысяч человек.

В качестве иллюстрации Илья привёл пример друга, военного переводчика, не связанного со специальной военной операцией: у него командировки в Африку, Латинскую Америку, а иногда и в Иран, а на территории России, вернувшись из очередной командировки, получает обычные 70 тысяч рублей — и всё, никакой романтики. По словам Ильи Раевского, в военной среде для карьерного продвижения связи по-прежнему играют не меньшую роль, чем компетенции.

Когда речь заходит о том, на какой стадии сейчас находится конфликт, Илья сразу упирается в вопрос: а чего именно мы хотим добиться? Все хотят мира, но дальше начинается самое сложное — на каких условиях. И именно здесь возникает недоверие к военно-политическому руководству. Многим кажется, что люди наверху почему-то не понимают того, что со стороны выглядит очевидным: конфликт уже пора заканчивать.

Указ о частичной мобилизации формально продолжает действовать, но самой мобилизации сейчас нет. Людей могут вызвать в военкомат, чтобы уточнить данные, а дальше предложить заключить контракт. Илья Раевский сравнил это с продажами: живой

контакт всегда конвертит лучше холодного звонка — это, по сути, точка касания,

только вместо тебя работает военкомат.

При этом ожидание новой мобилизации уже само по себе влияет на экономику. В том числе на рынок недвижимости. Люди помнят 2022 год, и поэтому часть потенциальных покупателей предпочитает пока ничего не делать. Кто-то держит деньги в кэше, кто-то в долларах и ждёт, вдруг после нового события рынок снова просядет.

Илья признаётся, что сам допускает такой сценарий, хотя оценивает вероятность мобилизации примерно в 20%. При этом логических оснований считать, что она обязательно должна начаться после выборов, он не видит. Прогнозы о сотнях тысяч или даже миллионе новых мобилизованных регулярно появляются в западных источниках, но сами по себе эти цифры ещё ничего не доказывают. Главное, считает Илья, смотреть на то, что такая мобилизация вообще даст. В 2022 году была конкретная причина: первоначальный контингент оказался недостаточным для удержания уже занятых территорий, поэтому понадобилось быстро увеличить количество людей. Сейчас ситуация изменилась, прежде всего из-за нового технологического уклада войны. На линии фронта и в прифронтовой зоне огромное значение получили беспилотники. Большими колоннами уже практически не наступают — крупная группировка становится слишком заметной для дронов. Поэтому войска двигаются небольшими группами, стараясь оставаться незаметными.

И здесь возникает важная разница: взять территорию и контролировать её — совершенно разные вещи. Илья приводит простой пример. Даже если город полностью разрушен ударами беспилотников и ракетами, чтобы сказать, что ты его контролируешь, туда всё равно должны прийти люди. А как только они туда приходят, по ним снова начинают работать беспилотники. Поэтому сегодня недостаточно просто получить больше людей. Нужно понимать, какую именно задачу они смогут решить в изменившемся технологическом укладе конфликта.

Чтобы объяснить, почему сейчас невозможны быстрые прорывы, Илья Раевский обратился к примеру войны в Персидском заливе 1991 года: технологическое превосходство армии США было многократным — танки «Абрамс» стреляли на 4 километра против 1,5−2 у иракских Т-72, у американцев были тепловизоры для ночного боя, а авиация заранее уничтожила иракскую ПВО и командные пункты. Конфликт продлился около 40 дней, из которых лишь четыре пришлись на наземную операцию.

Сегодня у России и Украины паритет, прежде всего в сфере беспилотных технологий. Для успешного наступления необходимо количественное или качественное преимущество, в идеале оба сразу, при этом минимальным считается соотношение сил один к трём. Стороны воюют примерно один к одному, и для нужного соотношения потребовалось бы дополнительно мобилизовать порядка 1,5 млн человек. Это невозможно для экономики в целом: забрать полтора миллиона мужчин — и всё встанет. Стоит ли конкретная территория такой цены?

Илья Раевский провёл параллели с несколькими историческими войнами.

Отдельная закономерность — систематическая недооценка противника. В конфликте США и Ирана американская сторона рассчитывала спровоцировать смену власти изнутри: Иран отключал интернет, а США поставляли оппозиции доступ к спутниковой связи Starlink в надежде на протесты. Но иранские власти жёстко подавили протестное движение, и смены власти не произошло. Сама кампания оказалась крайне затратной: одна ракета «Томагавк» стоит около 3 млн долларов, а за первые полтора месяца их было выпущено порядка 2500 штук — около 7,5 млрд долларов только на ракеты, без учёта авианосцев и авиации. Иран рассчитывал продержаться две-три недели, но выдержал три-четыре месяца, из-за чего перед США встала задача снизить стоимость собственных вооружений.

Похожая недооценка произошла и в конфликте с Украиной. Российская сторона рассчитывала на быстрый успех благодаря предварительной работе с местными администрациями, а Украина и помогавшая ей разведка недооценили устойчивость российской экономики: расчёт строился на том, что после первой волны мобилизации в России произойдёт раскол общества или элит.

Говоря о сценариях завершения конфликта, Илья Раевский назвал одним из основных вариантов перемирие до конца года, но подчеркнул, что перемирие — не то же самое, что окончательное завершение противостояния. В качестве примера он привёл ситуацию Южной и Северной Кореи, формально находящихся в состоянии войны уже 70 лет, поскольку мирное соглашение так и не было подписано.

Сейчас конфликт перешёл в стадию «инфраструктурной войны»: глобальных прорывов линии фронта нет, продвижение измеряется отдельными населёнными пунктами, но стороны интенсивно наносят удары по экономике друг друга. Так Минобороны заявляло, что за один день над территорией России было сбито 1382 беспилотника, при этом реально перехватывается около 90% атакующих БПЛА. Логика такой войны экономическая: задача — уничтожать что-то дорогое чем-то дешёвым, поэтому баллистическими ракетами наносятся удары по бизнес-объектам, а у Украины сейчас нет средств для их перехвата. Настоящее завершение конфликта наступит только тогда, когда обе стороны осознают, что дальнейшее разрушение экономики не имеет смысла — ведь именно экономика остаётся базой существования государства.

Военные конфликты, за исключением экзистенциальных войн, как правило, заканчиваются резко и неожиданно. Около 90% переговоров идут неофициально: через звонки, третьи страны и встречи представителей спецслужб, которые никогда не попадают в новости. Саммит на Аляске Илья Раевский охарактеризовал скорее как политический театр, добавив, что США применяют тактику «стратегии неопределённости» не только в диалоге с Россией, но и в переговорах с Ираном, постоянно чередуя сближение и отдаление.

Насколько сильно конфликт ощущается в повседневной жизни — зависит от степени вовлечённости общества. Илья привёл собственный опыт участия в конфликте в Сирийской Арабской Республике: несмотря на участие в нём российских военных, для большинства населения это оставалось лишь фоновой новостью. Похожим образом почти не отразился на повседневной жизни конфликт в Грузии, Абхазии и Южной Осетии в 2008 году.

СВО ощущается совершенно иначе: удары наносятся по экономическим объектам, а санкции затронули привычный потребительский выбор — отсюда Добрый Cola, Черноголовка Cola и «Байкал» вместо импортной продукции. Люди сталкиваются с ростом налогов, объясняемым нуждами обороны, а некоторые предприниматели теряют бизнес и связывают это с ростом оборонных расходов. Косвенно это проявляется и в торговле: Китай, пользуясь ситуацией, снижает закупочную цену на нефть, что при больших объёмах поставок оборачивается для России существенными потерями.

Затрагивая тему трансформации вооружённых сил, Илья привёл в пример опыт США после войны во Вьетнаме: перестройка армии заняла около 15 лет и включала отмену призыва в пользу контрактной службы, создание учебных центров, изменение тактики (наземные операции только после уничтожения логистики и ПВО противника с воздуха), развитие радиоэлектронной борьбы и системную работу с посттравматическим синдромом. Главный урок в том, что ошибка сама по себе не критична — критично не сделать из неё правильных выводов. Подобные изменения уже идут и в России: меняется руководство, пересматриваются подходы к вооружению, а главной изначальной проблемой Илья Раевский назвал недостоверные разведданные на момент начала конфликта. Ситуацию он сравнил с маршрутом, где на карте есть мост, которого на самом деле нет, и приходится перестраивать путь на ходу вместе с тысячами других людей. Хотелось бы чтобы такие выводы делались на опережение, а не в последний момент.

Если говорить о влиянии конфликта на демографию и миграцию, то, по мнению Ильи, решение остаться или уехать во многом зависит от того, насколько человек готов мириться с риском. Если ты живёшь в Белгороде и в твой дом несколько раз прилетало, ты можешь решить переехать. Но кто-то останется: у него бизнес, работа, семья или просто он готов с этим жить.

Отдельно Илья обращает внимание на ситуацию с аэропортами. На первый взгляд кажется нелогичным, что при росте атак беспилотников аэропорты продолжают открывать. Он приводит Краснодар и Геленджик как примеры: несмотря на атаки, воздушное сообщение там постепенно восстанавливается. С точки зрения бизнеса это важно, потому что возможность быстро добраться до города напрямую влияет на деловую активность.

Илья Раевский предполагает, что при завершении конфликта мирными переговорами, а не простым перемирием, следует ожидать усиления глобального влияния России — в первую очередь за счёт экспорта современных вооружений, включая беспилотники последних поколений. Значительная часть военнослужащих, освободившихся после активной фазы конфликта, по его прогнозу, будет переориентирована на новые задачи, в том числе в рамках частных военных компаний.

Понятие ЧВК гораздо шире, чем принято думать, и не сводится к боевым подразделениям вроде «Вагнера». Американские ЧВК, работающие в контексте конфликта с Ираном, занимаются не боевыми задачами напрямую, а восстановлением инфраструктуры после ударов — радаров, взлётно-посадочных полос, систем ПВО. Малые организации часто эффективнее крупных государственных структур за счёт меньшего числа уровней согласования: в частной компании ты просто звонишь директору, говоришь «делайте», и всё уже делают. А в системе Минобороны приказ может идти через сотни уровней согласования, пока доберётся до исполнителя. Илья Раевский прогнозирует, что после завершения СВО подобных российских ЧВК, работающих в интересах страны и её партнёров по всему миру, станет значительно больше, поскольку люди, отвоевавшие несколько лет, вряд ли захотят вернуться к рутинной гражданской работе, например, в такси.

Экономика после завершения конфликтов в целом не имеет прямых исторических аналогов. При позитивном сценарии Илья ожидает постепенное восстановление и снижение темпов инфляции, но дальнейшая динамика будет сильно зависеть от того, будут ли усиливаться или смягчаться санкции, а также от возможных провокаций со стороны НАТО.

Говоря о безопасных для жизни и инвестиций странах в ближайшие 10 лет, Илья выделяет два критерия: наличие ядерного оружия или значение страны для мировой экономики. Оман, например, под эти критерии не подходит. А страны Персидского залива остаются под вопросом: Иран рассматривает их как часть американской системы безопасности, поэтому риск ударов по ним сохраняется.

При этом самим странам региона уже приходится думать о собственной безопасности. По словам Ильи, рассчитывать только на США они больше не могут, поэтому будут создавать собственную систему защиты от баллистических ракет. В качестве примера он приводит Израиль и «Железный купол»: когда по тебе постоянно летят ракеты, выбора просто нет. У Саудовской Аравии, по его оценке, армия относительно неплохая, но главная задача сейчас — создать систему воздушной безопасности.

Ещё один критерий — территориальные противоречия с соседями. Армения и Азербайджан, Грузия с Абхазией и Южной Осетией — очевидные примеры, где новый конфликт нельзя полностью исключать. Сегодня ты можешь спокойно пить латте в Батуми на берегу Чёрного моря, а завтра ситуация резко изменится.

С Центральной Азией Илья тоже предлагает быть осторожнее, хотя по некоторым странам не готов делать однозначные выводы. Если тебе кажется, что у страны нет территориальных конфликтов, это ещё не значит, что их действительно нет.

Что касается Беларуси, Илья считает, что Европа сейчас целенаправленно провоцирует Россию на конфликт. Зачем это Европе, он сам до конца не понимает. Возможно, дело во внутренних проблемах, которые проще списать на внешнюю угрозу.

Илья Раевский отметил, что конфликты последнего десятилетия принципиально не отличаются от войн конца XX и начала XXI века: любой конфликт, даже при наличии предпосылок, начинается внезапно. Он поделился личным военным принципом, полезным и в гражданской жизни: рассчитывай, что будет предельно плохо. Настолько плохо, насколько вообще можешь себе представить. Тогда, если случится плохо, — ты готов, а если хорошо, — невероятно счастлив.

Государства заранее сигнализируют о будущих амбициях: Илья привёл заявление Германии о цели стать сильнейшей армией Европы к 2029 году — подобные декларации фиксируются другими странами, особенно учитывая, что именно Германия стала одной из главных причин обеих мировых войн. Латинскую Америку он назвал относительно спокойным регионом благодаря объединению Меркосур и разделению экономических сфер, хотя внутренняя нестабильность — перевороты и гражданские войны — там встречается регулярно. Он также вспомнил последствия «арабской весны» 2011 года: Сирия и Ливия были благополучными государствами до этих событий, а теперь остаются очагами хронической нестабильности. Ливия после свержения Муаммара Каддафи оказалась разделена между Правительством национального согласия и Ливийской национальной армией, которые уже более десяти лет поддерживают разные внешние игроки, включая Россию и Турцию.

Что касается прогноза на ближайшее десятилетие, Илья осторожно предположил, что не исключён конфликт Украины с Европой, прежде всего с Польшей, между которыми уже накопились серьёзные противоречия. Польша обладает одной из крупнейших по численности армий Европы, около 300 тысяч человек, однако украинская армия, по его оценке, может превосходить польскую по технологическому укладу, хотя экономика Украины остаётся сильно зависимой от западных партнёров.

Второй возможный сценарий — присоединение Сирии, полностью или частично, к Турции: нынешнее сирийское руководство тесно связано с Анкарой, а вывод американских войск из Сирии снял прежний сдерживающий фактор для турецкой стороны.

Главный совет — максимальная диверсификация: места проживания, профессиональных компетенций, инвестиционного портфеля. Илья рассказал о собственном опыте работы официантом во Франции, на Лазурном берегу, который развеял представление о «райской жизни» за границей: у его тогдашнего руководителя, шеф-повара и совладельца ресторана, подоходный налог составлял 53%, и значительная часть дохода уходила на налоги, зарплаты персонала и аренду. Переезд требует осознанного подхода и готовности адаптироваться к новой среде.

При этом сам Илья признался, что призывает друзей оставаться в России и выстраивать здесь нормальную жизнь, считая, что у страны есть значительный потенциал, несмотря на проблемы, часть которых уходит корнями в девяностые годы. Проблема не только в потере технологий и предприятий, но и в том, что часть управленцев продолжает рассматривать страну как источник личной прибыли.

Люди чаще уезжают не потому, что сейчас объективно плохо, а потому, что не видят перспектив, и именно это, по его мнению, является главной проблемой. Он посоветовал принять для себя осознанное решение, остаться или уехать: постоянные метания заметно осложняют жизнь, тогда как принятое решение снижает психологическое напряжение.

Даже такие бытовые вещи, как необходимость пользоваться VPN ради Telegram, вызывают у него диссонанс. Он называет это «дебилизмом каким-то», но сам продолжает так общаться, как и его знакомые из силовых структур. При этом Илья считает, что тяжёлый исторический этап не обязательно будет длиться вечно. За 10−15 лет многое может измениться, если не просто ждать, а создавать компании, развивать технологии, находить людей и пытаться что-то делать на практике.

Илья убежден, что в нестабильные времена там, где ещё вчера всё было плохо, ситуация способна резко измениться к лучшему, и точно так же благополучие может обернуться проблемами практически в одночасье — предсказать это заранее невозможно. Именно поэтому для тех, кто принимает решения об инвестициях, переезде или выборе профессии, ключевым инструментом остаётся не попытка угадать будущее, а разумная диверсификация рисков и осознанный подход к собственным решениям.