Василий «Фауст» Бейнарович – где живут преступники?

Жизнь в мегаполисе многим кажется безопасной и предсказуемой, но за привычной городской средой скрывается куда более сложная психологическая и криминальная динамика. Виктор Зубик, основатель компании Smarent, обсудил с Василием Бейнаровичем, врачом-психиатром, психотерапевтом и автором проекта «Фауст XXI века», что происходит с числом психических заболеваний в России и почему район и статус локации отражаются на ментальном состоянии. Кроме того, затронули практическую сторону недвижимости: обсудили, где в Москве действительно безопасно жить и на что обращать внимание при покупке квартиры на вторичном рынке.

Василий Александрович Бейнарович – врач-психиатр, психотерапевт, автор проекта «Фауст 21 века». Исследует тему маньяков и серийных убийц, эксперт «Комсомольской правды», консультант книги «Фишер: по следу зверя», ведущий криминального подкаста «Дела» и проекта «Реальные истории преступлений». Автор и соавтор более 30 научных публикаций.

Василий Бейнарович убежден, что за вопросом «растёт ли число психических заболеваний» скрывается более сложная картина, чем кажется на первый взгляд. Статистика действительно фиксирует рост диагнозов: по данным Росстата, среди подростков 11–17 лет количество выявленных психических расстройств выросло примерно на 43% с 2011 по 2024 год. Однако, по его словам, это не повод говорить о «всплеске болезни» – скорее речь идёт о росте внимания к своему психическому здоровью и более точной диагностике. В отличие от старших поколений, для которых психиатрия часто была стигмой, современная молодёжь чаще обращается к специалистам, не избегает терапии и фармакологической поддержки, а также открыто обсуждает своё состояние.

Такой сдвиг, по мнению Василия Бейнаровича, нельзя считать негативным. Напротив, он может даже снижать риски тяжёлых социальных последствий, включая запущенные состояния, агрессию и потенциальные криминальные сценарии, если нарушения выявляются на ранних этапах. Существенную роль здесь играет и поведение родителей, которые стали внимательнее относиться к психоэмоциональному состоянию детей и чаще обращаться за консультацией.

По мнению Василия Бейнаровича, разговор о «проблеме зумеров» часто искажается. По его словам, это поколение скорее демонстрирует более глубокую рефлексию и понимание собственного внутреннего мира, а межпоколенческая критика – естественный исторический цикл, который повторяется из поколения в поколение. При этом он не видит системной проблемы именно в молодёжи, указывая, что снижение когнитивных показателей в отдельных исследованиях скорее связано с изменением среды – в частности, с влиянием цифровых технологий и снижением мотивации к классическому обучению.

Говоря о причинах психических расстройств в целом, Василий подчёркивает их многослойность: биология, гормональные факторы, внутриутробное развитие, экология, социальная среда, питание и даже глобальные кризисы. Яркий пример – кейс Ричарда Рамиреса (Night Stalker), одного из самых известных серийный убийц. В его случае сочетались сразу несколько факторов: черепно-мозговая травма, дефекты воспитания, наркозависимость и неблагополучная среда взросления. Он рос в бедном районе, где практически отсутствовали условия для нормального развития подростков – там, где не возникало устойчивых социальных ориентиров и позитивных моделей поведения.

Обсуждая влияние цифровой среды и городского пространства на психическое состояние человека, Василий Бейнарович отдельно разбирает феномен думскроллинга и бесконечного потребления короткого контента, который сегодня стал одной из ключевых привычек цифровой эпохи. По его словам, принципиальное отличие современных соцсетей от медиа прошлого – отсутствие завершённости. Если раньше пользователь переходил между страницами с ощущением конца и структуры, то сейчас любая лента – это бесконечный поток без финала. Психика же, подчёркивает эксперт, устроена так, что ей необходима завершённость и смысловое окончание: именно поэтому истории с открытым финалом, как и бесконечные новостные потоки, часто вызывают внутреннее напряжение.

При этом Василий Бейнарович отмечает важный парадокс: короткие видео и скроллинг далеко не всегда являются причиной психических расстройств. В ряде случаев люди используют их как способ саморегуляции – например, при тревоге или бессоннице, когда бесконечный поток контента временно «гасит» внутреннее напряжение. Однако такая стратегия имеет обратную сторону: вместо решения проблемы человек уходит в избегающее поведение, усиливает нарушение сна, сбивает биоритмы и в перспективе может столкнуться с усилением тревожных состояний, панических атак и когнитивной перегрузки.

Василий подчёркивает, что думскроллинг сам по себе не является первопричиной расстройств. Чаще он становится инструментом, с помощью которого человек пытается справиться с уже существующей тревогой, стрессом или социальными проблемами – от долгов и конфликтов до трудностей коммуникации. В результате формируется замкнутый цикл: тревога → уход в скроллинг → ухудшение сна → усиление тревоги.

Отдельно Василий Бейнарович обращает внимание на более широкий контекст: влияние среды и городской среды в частности. По его словам, нельзя однозначно утверждать, что психические расстройства чаще встречаются в городе или в сельской местности: достоверной статистики, учитывающей реальное состояние психического здоровья, просто недостаточно. Однако условия жизни, темп среды и доступ к помощи существенно различаются.

В мегаполисах, таких как Москва, человек сталкивается с высоким ритмом, конкуренцией и необходимостью постоянной адаптации, что может усиливать нагрузку на психику, особенно у тех, кто приезжает из более спокойной среды. В то же время именно в крупных городах есть доступ к специалистам, терапии и диагностике, чего часто не хватает в небольших населённых пунктах, где психиатрическая помощь либо ограничена, либо недоступна вовсе. Ключевым фактором является не сам город или деревня, а совокупность условий: социальный статус семьи, уровень поддержки, доступ к медицине, психологическая среда и возможность вовремя получить помощь. Именно комбинация этих факторов, а не место проживания само по себе, формирует риски развития психических расстройств.

В дискуссии о влиянии городской среды на психическое здоровье и криминогенность Василий Бейнарович отмечает, что современные социальные тенденции становятся всё более разнонаправленными: часть молодых людей, включая зумеров, действительно выбирает переезд в небольшие города или даже «полупустые» территории, где жильё дешевле, а жизнь кажется более комфортной благодаря удалённой работе. При этом фиксируется и обратный процесс – миграция в «города-призраки», которые теряют население и постепенно трансформируются под новые социальные группы.

Отдельный пласт обсуждения связан с типом городской застройки, вокруг которого, по словам эксперта, в публичной среде сформировано множество мифов. СМИ и публичные высказывания нередко демонизируют современные многоквартирные дома: «муравейники» с плотной застройкой, десятками студий на этаже и высотными фасадами, связывая их с ростом преступности. Однако, как подчёркивает Василий, подобные выводы чаще основаны на эмоциональных стереотипах и кинематографических образах, чем на реальной криминологической статистике.

В качестве иллюстрации он приводит распространённые попытки объяснить преступность исключительно через среду: от «ростовского треугольника смерти» до портовых городов вроде Ростова-на-Дону или Марселя. В подобных кейсах, по его словам, действительно наблюдается повышенная криминальная активность, но её причины всегда комплексные: экономический спад, закрытие градообразующих предприятий, безработица, алкоголизация населения, разрушение семейных связей и отсутствие социальных лифтов. В такой среде формируется цепочка факторов, которая может усиливать девиантное поведение, но не сводится к одной лишь географии или типу жилья.

Василий Бейнарович отдельно подчёркивает, что даже в резонансных криминальных историях – от советских кейсов до современных региональных дел – ключевым фактором выступает не архитектура, а социальная структура района: уровень доходов, занятость, доступ к образованию, качество семейной среды и наличие или отсутствие институциональной поддержки. В пример он приводит и отдельные городские районы, где сочетание съёмного жилья, временного населения (вахтовики, арендаторы), слабой инфраструктуры и социального неблагополучия создаёт более уязвимую среду.

При этом проблема часто заключается не в «муравейниках» как типе застройки, а в непродуманной городской политике. Когда новые жилые массивы строятся без школ, детских садов, общественных пространств и транспортной связности, формируется дисбаланс среды, который действительно может усиливать социальное напряжение. В качестве контраста он приводит более удачные примеры городской среды, где сочетаются продуманная инфраструктура, озеленение, эстетика пространства и общественные зоны – всё это, по его словам, напрямую влияет на психологическое состояние жителей. Даже такие, на первый взгляд, простые элементы, как дворы, детские площадки и наличие прогулочных зон, формируют ощущение стабильности и снижают уровень хронического стресса.

В продолжение разговора о влиянии городской среды на поведение и психическое состояние человека Василий Бейнарович обращается к социологическим исследованиям, которые рассматривают связь между урбанизацией, преступностью и типом застройки. По его словам, подобные работы показывают, что сама логика расселения людей исторически формировала и новые социальные риски, и новые модели поведения.

Он напоминает, что до индустриализации большая часть населения жила в небольших деревнях и поселениях, где социальная среда была крайне ограниченной: теоретически за всю жизнь человек мог столкнуться лишь с единичными случаями тяжёлых преступлений. Однако с развитием железных дорог, транспортной сети и промышленности начался массовый исход населения в крупные города. В качестве примера он приводит исследования по Лондону XIX века, где плотность населения и масштаб городской среды радикально увеличили вероятность контакта с преступностью – уже не единичной, а системной. Из этого, подчёркивает Василий, не следует прямой вывод, что «город рождает преступность». Скорее речь идёт о том, что расширение городской среды увеличивает статистическую вероятность контакта с девиантным поведением, но не является его первопричиной. Поэтому любые упрощённые утверждения о том, что «плотная застройка создаёт криминогенную среду», он называет некорректными.

Разбирая современные споры о так называемых «муравейниках», Василий подчёркивает: ключевым фактором является не этажность и не плотность жилья как таковая, а комплексная инфраструктура района. Он отмечает, что комфорт городской среды формируется через архитектуру, визуальное восприятие, наличие набережных, зелёных зон и продуманного общественного пространства. Даже эстетика фасадов и цветовые решения, по его словам, способны влиять на психологическое состояние жителей. В качестве примера он приводит удачные градостроительные решения, где даже типовые многоэтажные дома визуально «смягчаются» архитектурными приёмами, создающими ощущение уюта и гармонии. В противовес этому он критикует демонизацию высотной застройки в публичной риторике, отмечая, что сама по себе этажность не определяет ни уровень преступности, ни качество жизни.

По мнению Василия Бейнаровича, важно рассматривать жилую среду как систему: транспортную доступность, наличие школ, детских садов, общественных пространств, культурных и социальных объектов. Он приводит пример современных проектов, где сначала создаётся транспортная инфраструктура – включая метро или МЦД – и только затем развивается жилой массив, что позволяет избежать перегрузки районов и улучшает их функциональность. При этом есть и обратные примеры – районы с элитной застройкой, которые оказываются фактически «пустыми» из-за отсутствия проходимости и встроенной городской жизни. В таких случаях, даже при высокой стоимости недвижимости, район теряет активность: первые этажи не заполняются кафе и магазинами, инфраструктура не развивается, и пространство постепенно становится социально выхолощенным.

Размышляя о связи социально-экономического статуса района и уровня преступности, Василий Бейнарович подчёркивает, что сама по себе стоимость жилья или близость к центру не дают полной картины. Даже в пределах одной Москвы районы могут кардинально отличаться по уровню доходов, безопасности и качеству среды, и именно совокупность этих факторов формирует реальную картину риска.

По его словам, ключевым элементом является не «бедный» или «богатый» район как ярлык, а доступность базовой городской инфраструктуры: освещение, камеры наблюдения, удобные маршруты, тропинки и транспортная связность. Эксперт приводит типичный пример из криминологических кейсов: значительная часть преступлений происходит не в самих жилых зонах, а на плохо освещённых обходных маршрутах – в парках, на пустырях или в местах, где люди вынуждены сокращать путь. В таких условиях преступник получает «слепые зоны», которыми активно пользуется. В качестве классического примера он упоминает Битцевский парк и дело Чикатило, где природная среда без должного контроля и освещения становилась инструментом преступления.

Присутствие правоохранительных патрулей, Росгвардии и систем распознавания лиц также оказывает прямое влияние на снижение уличной преступности. В Москве, по его словам, преступники всё чаще избегают города из-за высокой вероятности идентификации, особенно на транспорте и в метро. Он отмечает, что технологии распознавания лиц уже неоднократно позволяли задерживать разыскиваемых людей буквально в течение короткого времени после появления в городе.

При этом эксперт обращает внимание на важный недооценённый фактор – коммуникацию между населением и правоохранительными органами. Он приводит пример телефонных мошеннических схем, когда злоумышленники, представляясь участковыми, используют информацию о районе и создают эффект давления и страха. Подобные схемы особенно эффективно работают в условиях низкой информированности и отсутствия личного контакта с участковым. Василий приводит личную статистику, что в крупных городах люди редко знают своего участкового, в то время как в регионах такое знакомство встречается гораздо чаще.

Отдельно он подчёркивает, что уровень безопасности напрямую связан с плотностью и качеством городской среды: чем больше людей на улицах, чем лучше освещение и инфраструктура, тем ниже вероятность преступного поведения. Напротив, пустые, плохо освещённые и нефункциональные пространства создают среду риска, где у преступника больше возможностей для действий.

Василий согласен с Виктором Зубиком, что новые жилые районы, создаваемые в рамках комплексной застройки и джентрификации потенциально более безопасны, поскольку изначально включают инфраструктуру – школы, транспорт, стрит-ритейл, камеры наблюдения и общественные пространства. Это формирует среду, в которой снижается вероятность возникновения криминальных сценариев, а сама территория становится менее привлекательной для девиантного поведения.

Василий отмечает, что район должен быть «живым» – с магазинами, кафе, школами, кружками и общественными пространствами. В новые районы нередко заселяются семьи с детьми или молодые арендаторы, и именно структура этих групп во многом определяет, будет ли район живым или «спальным» в худшем смысле этого слова. Любая городская территория начинает развиваться только тогда, когда в ней появляется разнообразие повседневных потребностей. Если в районе есть школа, кофейня, продуктовые магазины, небольшие сервисы или точки питания, то формируется естественная экосистема спроса. Он приводит простой принцип: рядом с университетом почти неизбежно появляются недорогие кафе и рестораны с бизнес-ланчами, потому что студенты нуждаются в доступной еде и повседневной инфраструктуре.

Аналогично работает и школьная среда. Современные районы всё чаще включают продлёнки, кружки и дополнительные занятия, что принципиально меняет качество детской социализации. Если раньше после школы ребёнок часто оказывался «в невесомости» и зависел исключительно от занятости родителей, то теперь образовательная инфраструктура становится более непрерывной и структурированной.

Василий Бейнарович отдельно подчёркивает позитивные изменения в городских институциях – в частности, реформу библиотек. По его словам, библиотеки перестали быть формальными и устаревшими пространствами и превратились в полноценные общественные зоны: с Wi-Fi, комфортными рабочими местами и возможностью бесплатно проводить время за учёбой или работой. Он отмечает, что сегодня туда приходят не «провести время», а действительно работать – с ноутбуками, книгами и учебными материалами. Такие изменения, по его наблюдению, особенно заметны в общественных пространствах вроде центральных городских районов, где библиотеки и культурные площадки становятся точками притяжения: люди работают, общаются, участвуют в мероприятиях и даже проводят кинопоказы. Всё это, по его словам, формирует новую городскую культуру повседневности.

Всё это создаёт эффект сложной городской экосистемы. Именно эта среда, а не только жильё или архитектура, определяет, будет ли район развиваться как комфортное пространство для жизни и созидательной активности.

Обсуждая, какое жильё выбирают маньяки и серийные преступники, Василий сразу уходит от упрощённой схемы «глухие дворы» или «окраины, куда сложно добраться». По его словам, универсального типа жилья здесь нет: слишком разные социальные и экономические условия определяют, где и как живёт человек с преступными наклонностями. Ключевым фактором он называет экономическое положение: где человек работает, чем зарабатывает, живёт ли он один, с семьёй или с сожителем.

Но дальше появляется более специфическая группа – те, кто живёт в сельской местности или в сильно отдалённых районах, куда полиция заезжает редко, где все друг друга знают годами, а социальный контроль формально существует, но фактически размыт.

Другая категория – преступники, которых полностью или частично обеспечивают родители. Он приводит пример Ричарда Чейза, у которого было диагностировано тяжёлое психическое расстройство. Родители, устав от конфликтов, сняли ему квартиру и частично обеспечивали его быт. В результате он жил изолированно, но при этом полностью находился вне социального контроля и медицинского надзора, что позволило ему совершать преступления.

Есть и противоположный тип – те, кто живёт максимально «нормальной» жизнью. Они работают, получают средний доход, берут ипотеку, создают семью и внешне полностью вписываются в социальную модель. В качестве примера Василий упоминает Джона Уэйна Гейси, который имел строительный бизнес и владел несколькими объектами недвижимости, что обеспечивало ему пространство для преступлений.

Он подчёркивает, что многие серийные убийцы внешне мимикрируют под общественные нормы. Если общество требует семьи, они её создают. Если ожидается «стабильность к 35 годам», они её демонстрируют. Но это не связано с внутренними эмоциональными связями: эмпатии и сопричастности у них нет, а социальные роли используются как маска, чтобы не привлекать внимание.

В качестве ещё одного примера Василий приводит Гэри Риджуэя (Green River Killer), который работал разнорабочим, жил неприметно, имел грузовик и постоянно менял его внешний вид, чтобы не выделяться. Он использовал районы, где контроль был слабым: например, территории возле строящихся или заброшенных зон, включая места рядом с аэропортом, где людей выселяли, а инфраструктура ещё не сформировалась. Именно такие пространства – пустые, слабо контролируемые, с низкой плотностью наблюдения – Василий называет наиболее уязвимыми. При этом он делает важную оговорку: жильё само по себе не «создаёт» преступника. Внешне это может быть абсолютно типовая квартира или дом. Например, у Денниса Нильсена жильё выглядело чистым и аккуратным, он был педантичным человеком, и ничто внешне не указывало на происходящее внутри.

В других случаях, как у Чейза, квартира могла быть в крови, но доступ туда был ограничен даже для близких – родители знали о странностях, но не вмешивались. У некоторых же, как у Сливко, важную роль играли не столько жилые помещения, сколько скрытые пространства вроде служебных комнат или подсобок на работе, которые становились местом хранения вещей, связанных с преступлениями.

Василий Бейнарович отмечает: снаружи такие квартиры почти всегда выглядят как обычное жильё. Максимум, что иногда удаётся обнаружить – это так называемые «личные артефакты» или странные коллекции, связанные с преступлениями, но не более того. Поэтому, по его мнению, попытка определить преступника по внешнему виду квартиры или дома почти всегда будет ошибочной.

Обсуждая покупку недвижимости на вторичном рынке, Василий Бейнарович подчёркивает, что ключевая проблема сегодня связана не только с документами, но и с тем, что сама система проверки продавца остаётся фрагментарной и юридически не до конца защищённой. На фоне обсуждаемого кейса Ларисы Долиной тема стала публичной, хотя эта проблема существует давно и касается обычных людей на протяжении многих лет.

Первое – это сам продавец. Фактически формируется некий «глобальный портрет» человека: его возраст, семейное положение, наличие родственников и потенциальных третьих лиц, которые могут появиться уже после сделки и заявить права на жильё. Особенно рискованными считаются случаи, когда квартира продаётся без чёткого понимания, куда уезжает продавец дальше – есть ли у него альтернативное жильё, возможность перепрописки или реального переезда.

Отдельно стоит поговорить о психиатрических справках. Формально продавец может предъявить документ, что не состоит на учёте и признан психически здоровым. Однако Василий подчёркивает, что покупателю важно проверять само учреждение: есть ли у него лицензия, имеет ли оно право выдавать такие заключения. В этом смысле более надёжными считаются государственные психоневрологические диспансеры, поскольку они работают по установленным стандартам. Но даже это, по словам Василия Бейнаровича, не даёт абсолютной защиты. В юридической практике сегодня нет чётко закреплённого срока действия таких справок. Наиболее распространённая практика: документ должен быть получен в день сделки, поскольку юридически важен именно момент подписания договора купли-продажи. Однако и это не гарантирует невозможности дальнейших споров.

Он отдельно подчёркивает, что даже наличие справки не исключает последующих судебных разбирательств, поскольку более серьёзную роль играет судебная психиатрия. В государственных институтах, таких как институт Сербского, проводится комплексная экспертиза, включая анализ состояния человека, его анамнеза и возможного давления со стороны третьих лиц. Такие учреждения используются не только в уголовных делах, но и в случаях посмертного освидетельствования или сложных гражданских споров.

Однако в реальной практике, как Василий отмечает, продавец квартиры может отказаться от любых дополнительных проверок, просто заявив о своей дееспособности. И поскольку законодательство не требует обязательного прохождения психиатрического освидетельствования при продаже недвижимости (в отличие от, например, получения водительских прав или допуска к управлению транспортом), вся нагрузка проверки фактически ложится на покупателя или посредников.

В этой точке возникает ещё одна проблема: рынок начинает компенсировать правовой пробел чрезмерной «самодеятельностью». Риелторы и частные специалисты нередко берут на себя функции почти детективного расследования: проверяют историю человека, его прописки, наличие родственников, возможные имущественные споры и цепочки владения квартирой. Это выглядит как попытка закрыть пробелы системы, которая формально не требует столь глубокой проверки.

История с Ларисой Долиной стала публичным катализатором обсуждения, хотя аналогичные случаи происходили и раньше. Суть проблемы в том, что сделка может быть признана недействительной спустя время, если будет доказано, что продавец находился в состоянии, исключающем осознанное волеизъявление. При этом Василий приводит и обратные сценарии: когда пенсионеры или собственники становятся жертвами мошеннических схем, продают квартиру под давлением аферистов, а затем уже родственники оспаривают сделку. В результате возникает конфликт двух правовых реальностей: формально добросовестного покупателя и пострадавшего продавца, который утверждает, что действовал под влиянием обмана или был недееспособен.

В таких ситуациях важную роль играет не только сам продавец, но и окружение – наличие третьих лиц, которые могли участвовать в схеме, или родственников, внезапно заявляющих права на имущество уже после сделки. Именно поэтому рынок недвижимости сегодня превращается в пространство повышенной юридической неопределённости, где покупка квартиры всё чаще требует не просто проверки документов, а комплексного анализа всей биографии продавца и его социального окружения. Пока же система остаётся незавершённой: нет единого срока действия психиатрических справок, нет универсального механизма защиты сделки, а судебная практика продолжает формироваться уже постфактум – на основе конфликтных кейсов, которые становятся публичными.

Василий Бейнарович убежден, что универсального и стопроцентного решения сегодня не существует. Все доступные меры – это попытка минимизировать угрозы, но не исключить их полностью.

Именно на этом этапе, по его словам, у покупателя может возникнуть внутреннее ощущение несоответствия: «квартира хорошая, район хороший, но с человеком что-то не так». И это ощущение нельзя игнорировать.

Говоря о будущем, Василий уточняет: речь идёт не столько о росте числа психических расстройств, сколько о росте их выявляемости. При этом он акцентирует внимание на проблеме, к которой система пока не готова, – работе с детьми. В школах становится больше учеников с психическими особенностями, но у педагогов часто нет инструментов для взаимодействия с ними. Отдельно он отмечает слабое место школьной психологии: сама форма работы нередко стигматизирует ребёнка.

В финале он возвращается к базовому принципу: среда начинается с малого. Безопасность и качество жизни формируются не только законами и камерами, но и повседневными действиями людей. Квартира, подъезд, двор – это «корневая система» общества. И даже небольшие усилия – от заботы о собственном здоровье до участия в жизни двора – создают ту самую среду, в которой снижаются риски и появляется пространство для нормальной жизни. Должен быть баланс: важно понимать ограничения системы, но не снимать с себя ответственность за то, что происходит вокруг.