Владимир Осипов – крах старой экономики

Вокруг состояния российской экономики сегодня существует больше вопросов и тревожных прогнозов, чем понятных ответов и реалистичных сценариев. Виктор Зубик, основатель компании Smarent, обсудил с Владимиром Сергеевичем Осиповым – заведующим кафедрой мировой экономики и управления внешнеэкономической деятельностью Факультета государственного управления МГУ, ключевые экономические проблемы России, потенциальный мировой кризис и каким станет мир через 30 лет. Кроме того, затронули влияние искусственного интеллекта на рынок труда и почему цифровое рабство уже стало частью нашей повседневности.

Владимир Осипов – заведующий кафедрой мировой экономики и управления ВЭД Факультета государственного управления МГУ, приглашенный профессор Beijing Jiaotong University (Пекин, KHР), профессор РАНХиГС, член экспертных советов Министерства сельского хозяйства РФ, Министерства финансов РФ, Комитета по аграрным вопросам Государственной думы РФ, постоянный эксперт в СМИ.

В начале разговора Виктор поднял тему, которая в последние недели активно обсуждается в рунете – резонансное выступление академика РАН Роберта Нигматулина (кстати, не все знают, что он не экономит, а океанолог) о проблемах в российской экономике: он говорил о падении уровня жизни, снижении доходов населения, депопуляции и ошибках экономической политики. Особенно жёстко он высказался о высокой процентной ставке, заявив, что вместо «лечения экономики» стране предлагают «терпеть боли и беды». По его словам, естественная убыль населения уже достигает сотен тысяч человек в год, а сама экономика находится в состоянии серьёзного кризиса.

Владимир Осипов отметил, что академик Нигматулин уже давно поднимает экономические проблемы и делает это очень ярко и эмоционально. По его словам, именно эта подача во многом и обеспечивает такой общественный резонанс. Однако, Владимир считает, что в ряде моментов ситуация подаётся слишком упрощённо: экономика – это не «плоская 2D-картинка», а сложная многослойная система, где многие решения принимаются не случайно и имеют внутреннюю логику, даже если они вызывают критику. В качестве примера Осипов привёл действия Центрального банка. Он сам нередко критикует руководство ЦБ, однако при этом старается понимать причины, по которым регулятор действует именно так. Критика ради самой критики не создаёт пространства для конструктивного диалога.

По мнению Владимира Осипова, выступления Нигматулина играют важную роль: они формируют общественную дискуссию и заставляют людей задумываться о происходящем в экономике страны. Сегодня всё больше специалистов и обычных людей начали открыто обсуждать экономические проблемы, и это само по себе является важным и позитивным процессом. Хорошо уже то, что общественное внимание постепенно начинает смещаться не только в сторону геополитики и внешней повестки, но и к внутренним экономическим вопросам.

Если говорить о денежно-кредитной политике Центробанка, Владимир Осипов предлагает разделить ситуацию и начать с причин действий регулятора. По его словам, Центральный банк в соответствии с законом и Конституцией отвечает за стабильность национальной валюты и уровень инфляции, а значит обязан использовать весь арсенал инструментов для удержания инфляции в пределах таргета 4%. С этой точки зрения ЦБ действует «абсолютно правильно», сдерживая рост цен. Однако проблема в том, что используемое «лекарство» оказывается слишком жёстким для экономики и приводит к обратному эффекту – резкому замедлению темпов экономического роста. Он напоминает, что если в 2024 году рост ВВП составлял около 4,3%, то сейчас он фактически близок к нулевым значениям.

Владимир Осипов подчёркивает, что в текущих условиях одновременно действует жёсткая бюджетно-налоговая политика – повышение налогов, снижение порогов для малого бизнеса, ужесточение администрирования – и жёсткая денежно-кредитная политика. В результате ключевая ставка оказывается выше рентабельности большинства отраслей, из-за чего бизнес едва выживает, растёт число банкротств и сокращается малое предпринимательство, что может приводить к росту безработицы и изменению баланса на рынке труда, снижая давление «зарплатных гонок».

ЦБ действует в рамках монетаристского подхода, где ключевым инструментом остаётся ставка. В качестве альтернативного взгляда можно вспомнить позицию академика Глазьева, который сравнивал экономическую политику с приготовлением супа: одной «температуры кипения» недостаточно – нужны дополнительные ингредиенты. В этом контексте Осипов считает ключевым вопросом трансформацию накопленных сбережений населения – порядка 63 трлн рублей на вкладах – в инвестиционный ресурс.

Владимир Осипов подчёркивает, что разговоры о «заморозке вкладов» считает фейковыми и нереалистичными, поскольку это разрушило бы доверие к финансовой системе. Вместо этого он предлагает использовать инфраструктурные облигации как инструмент вовлечения этих средств в экономику: они обеспечены объектами инфраструктуры, считаются низкорисковыми и могут одновременно приносить доход и стимулировать рост.

По мнению Владимира Осипова, повышение НДС стало вынужденной мерой, но не оптимальным решением. Альтернативой он называет увеличение заимствований, которые заставляют государство эффективнее распределять средства и обеспечивать их возвратность через доходность проектов. Среди других мер он называет развитие особых экономических зон и территорий опережающего развития, а также улучшение международных платежей. Несмотря на усилия ЦБ, система трансграничных расчётов всё ещё работает недостаточно эффективно, и требуется более тесное взаимодействие с другими странами, включая Китай, а также развитие альтернативных механизмов расчётов вне SWIFT.

Часть инфляции связана не только со спросом, но и с дефицитом товаров и высокой монополизацией в отдельных отраслях, и в этих случаях должна активнее работать антимонопольная служба, поскольку ценовые скачки в отдельных секторах, включая топливный рынок, не всегда объясняются только внешними факторами. Инфляция носит двойственный характер и требует комплексного подхода: одной лишь ключевой ставкой проблему не решить. По его мнению, более эффективной стратегией был бы постепенный и компромиссный подход к экономической политике, который снижает резкие риски для экономики и позволяет более мягко управлять накопленными дисбалансами.

Отвечая на вопрос о текущей экономической ситуации и приоритетах для доклада первым лицам государства, Владимир Осипов отмечает, что устойчивого экономического роста невозможно добиться при одновременном ужесточении бюджетно-налоговой и денежно-кредитной политики. Экономика растёт за счёт соединения труда и капитала, и когда оба фактора становятся «дорогими» – из-за высокой ставки, налоговой нагрузки и дефицита рабочей силы – это приводит к замедлению роста.

В мировой практике обычно выбирается один из подходов: либо стимулирование капитала через низкие налоги и мягкие условия инвестиций, либо перераспределение нагрузки между секторами. Одновременное давление на обе стороны даёт мультипликативный эффект снижения темпов роста. В этих условиях приоритетом становится поддержка капитала, а значит смягчение бюджетно-налоговой и денежно-кредитной политики. В качестве ориентира Владимир допускает снижение ключевой ставки до уровня около 10%, что могло бы поддержать инвестиции и бизнес.

Говоря о нишах для будущего роста, он отмечает, что импульс 2023–2024 годов был во многом обеспечен замещением ушедших иностранных компаний. Дальнейший потенциал он связывает с отраслями, производящими основные средства – станки, оборудование и машины, где уже накапливается износ и ощущается дефицит замены, включая ограничения по доступности зарубежных аналогов. Ключевым направлением становится развитие внутреннего производства средств производства. При доступе к дешёвому кредиту этот накопленный спрос может стать драйвером роста, тогда как при его отсутствии возникает риск инфляции без реального увеличения выпуска товаров.

Развивая тему ключевой ставки и экономической политики, Владимир Осипов обращает внимание на то, как фактически используются деньги при её снижении. Существенная часть уходит в финансовые спекуляции, что может усиливать инфляционные риски. В этой связи он предлагает рассмотреть модель нескольких ставок, как это делается в ряде стран: одну – заградительно высокую для спекулятивных операций, и другую – низкую, целевую, для развития производства и инвестиций. Такой подход позволил бы направить капитал в реальный сектор и ограничить спекулятивный перегрев рынков. При доходности спекуляций на уровне 25–30% даже ставка около 14% остаётся привлекательной для финансового сектора, тогда как реальное производство с рентабельностью 3–5% оказывается в заведомо проигрышном положении. В результате бизнес предпочитает депозиты или финансовые инструменты вместо инвестиций в развитие, а фондовый рынок начинает отражать не реальное состояние экономики, а спекулятивные движения. На этом фоне даже рост котировок отдельных компаний может быть связан не с фундаментальными улучшениями, а с рыночными ожиданиями и спекуляциями, что искажает картину экономики. К идее же дифференциации ключевой ставки по регионам Владимир относится скептически, так как это может нарушить единое экономическое пространство страны.

Владимир Осипов также обращает внимание на сложность налоговой системы, несмотря на уже проведённые упрощения со стороны ФНС. Он считает, что предпринимателю всё ещё сложно ориентироваться во множестве налогов и правил, и в этом контексте стоит задуматься об общей эффективности системы, включая НДС. По его мнению, НДС фактически превращается в налог, который накапливается на каждой стадии производства, повышая конечную цену и снижая конкурентоспособность товаров.

Также вызывает вопрос общая эффективность государственного управления. Владимир видит возможность сокращения или перераспределения функций ведомств. Он напоминает о реформе 2004 года, когда уже предпринимались попытки оптимизации структуры министерств, и часть функций государства потенциально может быть передана рынку – по аналогии с уже реализованными кейсами вроде техосмотра.

Владимир Осипов убежден, что ключевым приоритетом для экономики сегодня становится повышение производительности труда. На этом фоне встает вопрос о роли искусственного интеллекта и цифровых ограничений: с одной стороны, декларируется развитие «экономики данных» и цифровой инфраструктуры, с другой – отдельные ресурсы и сервисы ограничиваются из соображений безопасности. В разных странах этот баланс, как правило, решается не тотальными запретами, а более точечной настройкой, хотя приоритет безопасности здесь не ставится под сомнение.

Уровень производительности в России Владимир оценивает как средний – где-то между США и Китаем, но достигается он разными механизмами. Дополнительная нагрузка на работников уже фактически сформировалась: реальная занятость часто выходит за рамки формального графика, включая ненормированный труд в бизнесе и госструктурах. Поэтому основной вопрос смещается от увеличения нагрузки к автоматизации и передаче рутинных функций технологиям, включая ИИ, что частично уже внедряется в государственном управлении. Однако стоит помнить о технологических рисках: генеративные модели способны ошибаться и «додумывать» данные, что в отдельных сферах, например в медицине, может приводить к критическим последствиям. Это требует не только расширения применения ИИ, но и строгого контроля качества решений.

Если исходить из задачи роста производительности, логика экономической политики могла бы выглядеть иначе: вместо смягчения условий через снижение ставки рассматривался бы даже вариант ее повышения. Такой подход должен был бы стимулировать бизнес не к финансовым операциям, а к роботизации и технологическому обновлению производства. Однако единой стратегии технологического рывка в текущей конфигурации не выстроено.

Владимир отмечает, что нет целостной модели социально-экономического развития. После 2008 года экономика ушла от сырьевой зависимости: около 70% бюджета сегодня формируется не за счет нефтегазовых доходов, а малый бизнес стал заметным источником поступлений. При этом системная модель роста так и не закрепилась. Текущая политика во многом формирует поведенческую ловушку: снижение ключевой ставки происходит постепенно, и это закрепляет ожидания бизнеса и населения на дальнейшее удешевление денег. В результате инвестиционные решения откладываются, а капитал не переходит в реальные проекты, что тормозит экономическую динамику.

При этом экономическая система не согласована по целям: финансовый блок ориентирован на собираемость налогов, ЦБ – на инфляцию, тогда как за рост отвечает отдельное ведомство, не обладающее достаточными инструментами влияния. В результате итоговый показатель – темпы экономического роста – оказывается вне прямой ответственности какой-либо одной структуры.

Говоря о рисках нового мирового экономического кризиса, Владимир Осипов подчёркивает, что Россия встроена в глобальную экономику, а значит, все внутренние и внешние тенденции взаимосвязаны. Современное состояние мировой системы он описывает как перманентный кризис с краткими всплесками роста, начавшийся ещё в 2020–2021 годах с ковидного шока, который стал «первой банановой коркой» для мировой экономики. После него, по этой логике, каждый новый цикл восстановления прерывался очередным «чёрным лебедем» – украинским кризисом, затем обострением на Ближнем Востоке и другими геополитическими событиями.

На более глубоком уровне фиксируется перестройка мировой экономики, связанная с ослаблением Европы и высокой долговой нагрузкой США, где госдолг превышает 100% ВВП. Американские администрации разных периодов пытались решить эту проблему через возвращение производства в страну и усиление промышленной базы. Трамп делал ставку на уговоры бизнеса и тарифную политику, Байден – на санкционное давление и энергетическое перераспределение, в том числе в контексте украинского кризиса, а также попытки стимулировать реиндустриализацию США. Однако тарифная стратегия не дала ожидаемого эффекта: дефицит внешней торговли остался значительным, а бизнес-сообщество не поддержало экономический курс, что проявилось в конфликтах между администрацией и крупным капиталом.

В результате вместо заявленного усиления экономики произошло усиление протекционизма во всём мире. Это, как подчеркивает Владимир, противоречит базовой логике экономического развития, где ключевым условием является свободное движение капитала и минимизация искажений со стороны государства. На этом фоне прогнозировать развитие мировой экономики становится всё сложнее и можно скорее говорить о сценариях, чем о моделях.

Европейская экономика в этой системе оказалась в подчинённом положении и фактически столкнулась с резким замедлением роста. Свою роль сыграло и удорожание энергоресурсов: отказ от дешёвых российских поставок привёл к кратному росту стоимости газа и увеличению издержек промышленности. Это усилило деиндустриализацию в ряде ключевых отраслей: металлургии, химии, автомобилестроении, стекольной промышленности. Военно-промышленный комплекс действительно растет, однако он не способен быстро компенсировать падение гражданского производства, из-за чего экономика оказалась в состоянии «положительного нуля» – стагнации с точечными компенсирующими секторами.

Китайская экономика, несмотря на масштаб, также сталкивается с дисбалансами, прежде всего на рынке недвижимости, где сформировались избыточные мощности и целые незаселённые города. Параллельно продолжается технологическая конкуренция с США, включая ограничения по редкоземельным металлам и взаимное сдерживание промышленного развития. При этом Китай сохраняет устойчивость за счёт высокой доли в мировом производстве и значительного промышленного потенциала.

Отдельно рассматривается ситуация в Латинской Америке, прежде всего в Бразилии, где сохраняется высокий потенциал сельского хозяйства и продовольственного экспорта. Однако, как отмечается, часть возможностей была упущена: страны ЕС сумели выстроить торговые соглашения с Латинской Америкой и Индией, фактически заняв посредническую роль в перераспределении потоков, в то время как БРИКС не использовал площадку для прямых соглашений между участниками.

Владимир Осипов подчеркивает, что экономические проблемы носят глобальный характер, и ни одна страна не находится вне этого давления. Это всё чаще интерпретируется как переход от классической модели капитализма к более неопределённой фазе мировой экономической системы.

В рамках обсуждения глобального вызова становления эпохи посткапитализма Виктор обращается к концепции британского экономиста Пола Мейсона из книги «Посткапитализм: путеводитель по нашему будущему»: информационные технологии постепенно трансформируют капитализм и подрывают его изнутри, в том числе за счёт снижения дефицита товаров и роли традиционного капитала. Владимир отмечает, что разговоры о «смерти капитализма» ведутся с момента его зарождения, однако система демонстрирует устойчивость и фактически принята как базовая модель развития почти всеми странами мира, включая те, которые формально называют себя социалистическими. Капитализм, по его словам, не исчезнет, но уже проходит глубокую внутреннюю трансформацию. Речь идёт не о посткапитализме как полном отрицании системы, а о перераспределении того, что считается капиталом и источником прибавочной стоимости.

В классическом понимании капитал – это средство получения прибыли и создания прибавочной стоимости: условно, один станок может быть «капиталом», если используется в производстве, и перестаёт им быть, если выключен и не задействован. Даже бытовые объекты, например «детская соска», могут быть превращены в капитал через механизм извлечения дохода (в том числе через аренду), что иллюстрирует расширяемость понятия капитала.

В новой фазе, которую связывают с посткапиталистическими тенденциями, ключевым источником прибавочной стоимости становятся данные, цифровые технологии и большие массивы информации. Данные рассматриваются как новая форма капитала, сопоставимая по значению с промышленным капиталом прошлого. При этом традиционные формы капитала никуда не исчезают: цифровая экономика невозможна без заводов, оборудования, редкоземельных металлов и физической инфраструктуры. Искусственный интеллект также не существует «в воздухе» – он требует аппаратной базы, энергетики и сырья.

По мере развития цифровой экономики данные становятся ключевым ресурсом во всё большем числе отраслей. В качестве примера можно привести Швейцарию, где анализ больших данных по лекарственным препаратам и действующим веществам позволил определить оптимальные пропорции и повысить эффективность фармацевтики, что стало серьёзным конкурентным преимуществом отрасли. Подобные решения, по сути простые по логике, дают значительный эффект в производительности труда и эффективности использования ресурсов. Однако это не отменяет базовых физических процессов экономики: необходимо выращивать зерно, производить продукцию и обслуживать инфраструктуру, пусть даже с использованием роботизированных систем.

Формируется тенденция замещения труда капиталом: человеческий труд вытесняется там, где операции можно алгоритмизировать. Если деятельность можно полностью расписать и формализовать, она становится кандидатом на автоматизацию и роботизацию. Если нет – человек сохраняется в процессе. В этой логике сохраняются профессии, связанные с физически сложной и плохо формализуемой инфраструктурой: электрики, газовые монтажники, водопроводчики, газоэлектросварщики, строители. В то же время под угрозой оказываются многие интеллектуальные и управленческие профессии, включая отчасти врачей, писателей, художников и управленцев. Так, эффективность ИИ в управлении уже демонстрируется в отдельных экспериментах (в том числе в Южной Корее). Будущее будет зависеть от эффективности решений: там, где ИИ ошибается (например, в медицинской диагностике), неизбежно возвращение к человеку. Поэтому оптимальной моделью называется совместная работа человека и ИИ.

В рамках дальнейшей трансформации формируется риск резкого цифрового расслоения общества. Одна группа концентрирует данные, инфраструктуру их обработки и принятия решений, другая становится в основном потребителями цифровых сервисов. По оценке Владимира Осипова, это может привести к модели, где примерно 1% контролирует основные ресурсы и данные, а 99% остаются зависимой массой. Подобная логика связывается с природой капитализма, где в итоге формируется система «победителя», концентрирующего ресурсы.

Отмечается, что уже сейчас идёт активная борьба за владение данными и правила их использования, включая вопрос авторских прав и источников обучения искусственного интеллекта. В разных странах обсуждается, должны ли создатели контента получать компенсации за использование их материалов в обучении ИИ, или доступ должен оставаться свободным для ускорения технологического развития.

Вопрос о том, кому будут принадлежать данные, становится ключевым. В одних подходах (в частности, в России и Китае) предполагается, что государство сохраняет собственность на данные, а компаниям предоставляется доступ к ним. В другой модели, характерной для США, контроль над данными может переходить корпорациям, что рассматривается как более радикальный и потенциально более рискованный сценарий. Владимир подчёркивает, что усиление государства через контроль данных может, напротив, укреплять его как институт в условиях, когда традиционные функции государства размываются: оборона, денежное обращение и даже финансовый контроль частично размываются развитием криптовалют и нерегулярных конфликтов.

В этой логике возможны различные траектории: от «цифровых государств» до «цифровых банановых республик», а также усиление глобальной конкуренции за таланты и «мозги», которые становятся дефицитным ресурсом в новой экономике. В более долгосрочной перспективе выделяется несколько ключевых трендов.

• Расширение роли данных как нового базового капитала и дальнейшая автоматизация экономики.

• Усиление ресурсных ограничений: редкоземельные металлы, энергия и вода становятся критической инфраструктурой цифровой экономики, включая центры обработки данных. Уже сегодня в ряде стран возникают социальные конфликты вокруг строительства ЦОДов из-за роста нагрузки на энергосистему.

• Переход к «обществу прозрачности», где уровень приватности снижается, а данные позволяют практически полностью восстанавливать поведение человека – от покупок до социальных связей.

• Также прогнозируется рост кочевничества и переход к арендной модели потребления: снижение привязанности к собственности и рост мобильности населения.

• Медицинский и биотехнологический прогресс может привести к увеличению продолжительности жизни и победе над рядом заболеваний, включая туберкулёз, однако одновременно возникают новые вирусные угрозы и проблема снижения эффективности антибиотиков.

• Дополнительным фактором становится демография: рост населения планеты до примерно 12,5 млрд человек создаёт нагрузку на продовольственные системы. Это усиливает интерес к искусственному мясу, альтернативным источникам белка и интенсификации сельского хозяйства.

• При этом климатические изменения, включая нестабильность температур и деградацию сельскохозяйственных условий, становятся дополнительным ограничением, влияющим на производство продовольствия и устойчивость глобальной системы.

В России, по разным оценкам, остаётся от 15 до 20 млн гектаров необрабатываемых земель. Один из ключевых внутренних вызовов связан с их возвращением в сельскохозяйственный оборот. Дополнительным фактором становится изменение климата: сельское хозяйство постепенно смещается в регионы, где ранее оно не было традиционным, включая Сибирь, которая может стать новой аграрной зоной.

При этом страна уже сейчас достаточно хорошо обеспечена базовыми ресурсами — водой, продовольствием и сырьём. На фоне глобального истощения водных запасов у России сохраняются значительные объёмы артезианской воды, что потенциально может стать отдельным стратегическим ресурсом. С учётом населения около 150 млн человек, ресурсов страны достаточно как для внутреннего потребления, так и для обеспечения внешнего спроса.

Это формирует значительный потенциал для экономического развития и укрепляет позиции России как крупного игрока на мировом продовольственном рынке, в том числе с долей до 30% мирового рынка зерна, которую важно сохранить.

Однако остаются и структурные проблемы: по зерновым ситуация относительно стабильная, но по овощным культурам есть зависимость от импортных семян. Поэтому отдельно выделяется необходимость развития собственной селекции и семеноводства.

Владимир убеждён, что шеринг-экономика уже фактически сформировалась как устойчивая модель: она охватывает рынок автомобилей, недвижимости и даже книжный сегмент, включая подержанную литературу, объём которой в отдельных случаях может превышать рынок новых изданий. Это уже встроенный в экономику тренд.

При этом он подчёркивает двойственность этой модели. С одной стороны, существует критический взгляд, согласно которому рост аренды и снижение роли собственности могут быть связаны с концентрацией технологий и данных у узкой группы (около 1%) и формированием системы постоянной ренты для большинства пользователей. С другой стороны, есть объективное ограничение покупательной способности: лишь небольшая часть населения может позволить себе единовременную покупку жилья или автомобиля, и в этом контексте аренда становится не навязанной, а доступной формой потребления. Иными словами, доступ через аренду отражает структуру распределения доходов, а не исключительно искусственно сформированную модель.

Отдельно Осипов отмечает изменение самой природы товаров: если раньше ключевым параметром была долговечность техники, то сегодня она часто фактически ограничивается сроком гарантии. В результате устройства всё чаще проектируются с расчётом на ограниченный жизненный цикл, что стимулирует повторное потребление.

Владимир отмечает, что развитие квантовых вычислений может радикально изменить финансовую систему. Основной риск связан с тем, что квантовые технологии потенциально способны взламывать любые существующие коды и системы шифрования, что делает уязвимыми все цифровые валюты. В этой логике предполагается, что текущие криптовалюты могут утратить защищённость и перестать существовать в привычном виде. Однако на их место, вероятно, придут новые формы – условные «квантовые валюты», адаптированные к новым технологическим условиям.

При этом ключевым фактором остаётся скорость транзакций. Например, международный банковский перевод в США может занимать до трёх суток даже между банками одного города, тогда как в других системах переводы происходят практически мгновенно. Ожидается, что будущие финансовые системы будут ещё быстрее, возможно вплоть до интуитивного или мысленного взаимодействия с транзакциями. В результате развитие цифровых валют и криптосистем рассматривается как переходный этап, который будет вытеснен новыми финансовыми моделями, основанными на квантовых технологиях и радикально более высокой скорости обработки данных.

Владимир позитивно относится к инвестициям. В его портфеле приоритет отдаётся российскому фондовому рынку: используются ПИФы, включая фонды недвижимости, а также «голубые фишки» – прежде всего акции банковского сектора, нефтяных компаний и крупных ритейлеров. Существенную долю занимают облигации, которые сегодня даже превосходят акции по объёму вложений. Также он интересуется инфраструктурным и государственным облигациям, в которые при благоприятных условиях инвестирование выглядело бы логичным.

Недвижимость Владимир рассматривает как один из наиболее надёжных активов. В условиях, когда покупателей на рынке немного, появляется возможность приобретать объекты с существенным дисконтом – до 20–25%. С точки зрения личного выбора подчёркивается предпочтение собственности перед арендой: опыт аренды был, но воспринимается как менее комфортный. Владимир владеет квартирой в сталинском доме с высокими потолками, которая создаёт ощущение стабильности и комфорта.

Также Владимир инвестирует в искусство. Здесь важны и экспертиза, и эстетическое восприятие: объект должен нравиться самому инвестору. В отличие от недвижимости, где расчёт часто утилитарен, рынок искусства сочетает доходность и эмоциональную ценность. Это рынок тоже подвержен резким колебаниям: в 2022 году на фоне ухода богатых владельцев произведения искусства продавались за 1–5% от рыночной стоимости, а спустя 2–3 года некоторые из них выросли в цене в три раза. На зарубежных рынках, включая США и Европу, продолжается распродажа русского искусства, что создаёт возможности для покупки качественных работ по низким ценам.

Также Владимир отметил NFT-рынок, где отдельные цифровые произведения продавались за десятки миллионов долларов, но позже этот сегмент оказался перегретым и фактически сошёл на нет. Экспертиза при этом остаётся критически важной, поскольку не все авторы или активы «выстреливают». Рынок экспертных услуг в стране характеризуется как узкий и во многом монополизированный, что ограничивает доступ к качественной оценке.

После завершения СВО Владимир прогнозирует рост деловой активности за счёт появления «энтузиазма и ощущения будущего», а также масштабного развития новых территорий, которые потребуют строительства, инфраструктуры и поставок оборудования. Это формирует значительный объём государственных и частных заказов, способных стимулировать всю экономику. Дополнительно допускается снижение налоговой нагрузки, включая НДС, что может стать ещё одним фактором роста. Вслед за этим вероятно увеличение спроса на кредитование и дальнейшее снижение ключевой ставки.

В политической сфере изменений Владимир не ожидает: страна уже сформировала свою модель государственного устройства. Система рассматривается как многопартийная и демократическая в своей форме, достаточная для выражения интересов граждан и обеспечения устойчивости государства. При этом он подчёркивает ценность стабильности: любые революционные сценарии оцениваются резко негативно, поскольку исторически после социальных потрясений ситуация всегда ухудшается. Поэтому предпочтительным называется градуалистский путь развития и сохранение текущей политико-экономической модели, ориентированной на устойчивость крупной страны.