Михаил Никитин – инвестор должен быть тупым

Вокруг успеха и принятия решений существует немало заблуждений: часто кажется, что всё решает интеллект, хотя на практике важнее совсем другие механизмы. Виктор Зубик, основатель компании Smarent, обсудил с Михаилом Никитиным, чем мышление инвестора похоже на поведение лудомана, какие качества действительно определяют успешного инвестора, почему нас тянет к риску, а также что на самом деле влияет на успех. Кроме того, поговорили, как советские установки формируют финансовое поведение и можно ли перепрошить прошлый опыт.

Михаил Никитин – российский учёный и популяризатор науки, который в публичных лекциях и интервью объясняет сложные темы на стыке биологии, нейробиологии и эволюции. Он известен разбором того, как устроен мозг человека, как формируются решения и поведение, а также тем, как эволюционные механизмы и индивидуальный опыт влияют на мышление и принятие решений в повседневной жизни и в экономике.

Разговор о принятии инвестиционных решений логично начинать не с рынков, а с биологии – с того, как вообще устроен мозг и почему он нередко мешает увидеть очевидные возможности. В контексте экономики и недвижимости это особенно заметно: люди часто упускают выгодные решения не из-за нехватки информации, а из-за особенностей работы собственного мышления.

Михаил Никитин постарался объяснить это максимально просто: человеческий мозг состоит из трёх крупных отделов – переднего, среднего и заднего. Передний мозг – это большие полушария, которые мы обычно и представляем, когда говорим о мозге; средний и задний скрыты под ними. Исторически эти части отвечали за разные функции: передний – за обоняние, средний – за зрение, задний – за слух и равновесие. У млекопитающих передний мозг начал резко увеличиваться, потому что они миллионы лет вели ночной образ жизни, ориентируясь прежде всего по запаху. Со временем именно он «перетянул» на себя высшие функции – обработку информации, анализ и принятие решений.

При этом важно понимать: мозг не работает как набор изолированных модулей. Любое сложное решение – это всегда совместная работа нескольких систем. Михаил считает популярную идею о «рептильном мозге» и «высшем разуме» сильным упрощением, хотя доля истины в ней есть. Например, кора больших полушарий действительно больше связана с высшими психическими функциями, чем подкорковые структуры.

Когда человек принимает сложное решение (например, инвестиционное), включается сразу несколько ключевых зон. Орбитофронтальная кора, расположенная примерно за бровями, оценивает варианты: взвешивает потенциальную выгоду, риски и возможные убытки. Чем выше неопределённость, тем активнее она работает. Префронтальная кора, находящаяся выше, за лобной костью, интегрирует информацию: учитывает прошлый опыт, формирует план действий и помогает его придерживаться. Гиппокамп подключает память и вытаскивает контекст из прошлого: «что уже было в похожей ситуации и к чему это привело». Амигдала, или миндалина, добавляет эмоции (страх, тревогу, азарт, возбуждение) и именно через неё решения получают эмоциональную окраску. По сути, инвестиционное поведение – это всегда баланс между расчётом и эмоциями, встроенный в саму архитектуру мозга.

Понимание того, какие зоны мозга за что отвечают, формировалось разными способами. Один из самых известных – функциональная магнитно-резонансная томография: те самые «цветные картинки», где видно, какие области активируются. Однако этот метод показывает не сами мысли, а изменения кровотока, связанное с потреблением кислорода и глюкозы. Это полезный, но довольно грубый инструмент: он не видит мелкие структуры и иногда даёт ложные сигналы, когда активность не связана напрямую с задачей. К тому же многие исследования проводились на очень маленьких выборках, и при повторении на больших группах выясняется, что у разных людей при одной и той же задаче могут активироваться разные зоны.

Значительная часть знаний о мозге появилась ещё в первой половине XX века… и довольно неожиданным образом. Массовые ранения головы во время войн (особенно окопных, где солдаты часто получали повреждения, выживая благодаря каскам и развитию медицины) дали учёным огромный материал. Наблюдая, какие функции нарушаются при повреждении конкретных участков мозга, врачи смогли связать психические процессы с анатомией. Позже эти данные дополнили наблюдения за пациентами после инсультов и операций на мозге.

Отдельное направление связано с экспериментами на животных. Мозг млекопитающих устроен во многом схоже с человеческим, а возможности исследований там значительно шире: от регистрации активности отдельных нейронов до точечного воздействия на них, например, с помощью света в генетически модифицированных моделях. Это позволяет глубже понять механизмы, которые у людей изучать напрямую невозможно.

При всём этом есть ключевой вывод: не существует двух одинаковых мозгов. Даже у однояйцевых близнецов они различаются. И дело не только в генах. Огромную роль играет опыт, информация, которую человек получает в течение жизни. Классический пример – эксперименты с котятами, которым задерживали открытие глаз. Всего неделя задержки приводила к серьёзным нарушениям развития зрительных областей мозга: животные долгое время оставались почти слепыми и лишь частично восстанавливали зрение спустя годы. Это наглядно показывает, насколько критично для мозга то, какой опыт он получает и когда.

Долгосрочная профессиональная деятельность, как отмечает Михаил Никитин, может напрямую отражаться на структуре нервных связей в мозге. Термин «профессиональная деформация» в этом смысле оказывается куда более буквальным, чем принято думать: мозг действительно перестраивается под задачи, которые человек регулярно выполняет. В качестве наглядного примера приводятся исследования лондонских таксистов, у которых отделы мозга, отвечающие за ориентацию в пространстве, примерно в полтора раза больше, чем у среднестатистического человека. Это не гипотеза, а наблюдаемый факт, который фиксируется на томографии.

Отсюда вытекает более общий эффект: регулярная деятельность формирует и усиливает соответствующие зоны мозга. Люди, которые активно перемещаются по городу, изучают районы, ориентируются без навигатора, потенциально задействуют и развивают пространственные функции сильнее, чем те, кто большую часть времени проводит дома. Однако это развитие не обязательно означает общее «усиление» мозга – скорее происходит перераспределение: одни зоны усиливаются за счёт других.

В качестве иллюстрации приводятся исследования слепорождённых людей. У них затылочная кора, которая в норме отвечает за обработку зрительной информации, частично перенастраивается на обработку сигналов от осязания. В результате у таких людей часто значительно развивается тактильное восприятие, и некоторые из них достигают высокого уровня мастерства в профессиях, где это критично, например в массаже. Это демонстрирует пластичность мозга и его способность компенсировать утраченные функции, хотя и не без ограничений.

На этом фоне обсуждается и идея различий между мозгом представителей разных профессий: мозг таксиста и мозг гитариста, по сути, действительно могут отличаться по степени развития отдельных зон, связанных с их деятельностью. Лондонские таксисты в этом смысле рассматриваются как крайний случай, поскольку для получения лицензии они обязаны выучить карту города наизусть и ориентироваться без навигатора. Аналогичные процессы, пусть и в менее экстремальной форме, происходят и в других контекстах: например, при отказе от навигатора человек начинает активнее использовать пространственную навигацию и постепенно развивает соответствующие механизмы.

Если говорить о модной концепции «рептильного мозга», то сам термин во многом является упрощением, популяризированным, в том числе, Карлом Саганом, который был астрономом, а не нейробиологом. С точки зрения анатомии у человека действительно присутствуют структуры, которые эволюционно старше коры больших полушарий, но они не функционируют изолированно. В качестве примера Михаил приводит ситуация с прыжком в воду с высоты: миндалина может активно сигнализировать об опасности и усиливать страх, но при этом другие отделы мозга способны «перевесить» это решение и позволить человеку прыгнуть.

Под так называемым «рептильным мозгом» принято понимать совокупность базовых и древних функций: дыхание, пищеварение, глотание, слюноотделение, кашель, зрачковый рефлекс. Эти системы полностью сохранены и активно работают. Средний мозг и связанные структуры также участвуют в сложных процессах: некоторые зоны могут обеспечивать реакцию на объекты даже без участия сознания, а гипоталамус, лимбическая система и гиппокамп отвечают за регуляцию эмоций, гормонов и памяти, которая эволюционно гораздо старше млекопитающих.

Кора больших полушарий у млекопитающих и особенно у приматов расширилась и взяла на себя функции планирования, социального поведения и оценки рисков, но сложное поведение не уникально для неё: у птиц и некоторых рептилий также встречаются развитые формы социальности и решения задач.

В целом поведение человека определяется сочетанием эволюционно сформированных механизмов и индивидуального опыта. Биологическая эволюция идёт медленно и в основном связана с древними адаптациями вроде переносимости молока и устойчивости к инфекциям, тогда как современные модели поведения относятся к уровню обучения и формируются в течение жизни, поэтому разные люди могут по-разному реагировать на одинаковые ситуации, включая риск и принятие решений.

Принятие решений в условиях риска и неопределённости чаще всего изучают не на инвесторах, а на людях с игровой зависимостью. И дело не в схожести, подчеркивает Михаил Никитин. Просто лудоманы оказываются более удобной моделью: их больше, они чаще попадают в поле зрения врачей и становятся участниками исследований, тогда как «инвестиционная зависимость» формально почти не выделяется, хотя на практике люди нередко теряют капитал на фондовом рынке, не всегда различая инвестиции и азартную игру.

Нейробиологически эти процессы действительно пересекаются. Это показывают и поведенческие эксперименты на животных: в Университете Британской Колумбии в Канаде создали модель «казино для крыс» со слот-машинами и системой вознаграждений в виде сладких угощений. Крысы учатся выбирать между разными вариантами ставок с разной вероятностью выигрыша, и, как у людей, внешние стимулы вроде мерцающего света и музыки усиливают склонность к рискованным решениям. Ключевую роль в этом процессе играет дофаминовая система. Дофамин кодирует не саму награду, а ожидание и его совпадение с результатом: если результат лучше ожиданий уровень повышается, если хуже – падает, если совпадает – остаётся средним.

Особенно активно эта система работает в условиях неопределённости. Когда результат гарантирован, дофамин играет меньшую роль, но при риске и непредсказуемости именно он усиливает мотивацию продолжать действие. Поэтому азартные игры и высокорисковые инвестиции могут вызывать схожие механизмы вовлечения. Исследования генетики дофаминовой системы у брокеров, занимающихся краткосрочной торговлей, показали интересную закономерность: у устойчиво работающих более десяти лет чаще встречаются варианты генов, обеспечивающие среднюю чувствительность к дофамину. Ни чрезмерная, ни низкая реактивность не оказываются оптимальными.

Люди с низкой чувствительностью чаще стремятся к сильным впечатлениям, даже ценой риска, и статистически более склонны к зависимостям и рискованному поведению. Антропологические данные также показывают, что у некоторых кочевых и охотничье-собирательских групп при столкновении с цивилизацией выше доля игровой зависимости – в отдельных случаях до 10%, что считается крайне высоким уровнем.

Также ученые пытались изучать так называемую «тёмную триаду» (нарциссизм, макиавеллизм и психопатические черты) в контексте успеха в бизнесе и инвестициях. Однако такие исследования осложнены тем, что эти качества трудно объективно измерить: при понимании целей тестирования люди могут их скрывать. С учётом этих ограничений наблюдается закономерность: в инвестициях выраженная тёмная триада чаще связана не с успехом, а с типичными ошибками.

В итоге подобные особенности чаще мешают именно инвестиционным решениям. В управленческих ролях они могут давать преимущество, но в долгосрочном инвестировании устойчивость чаще связана с отсутствием выраженной зависимости от дофаминового «поиска награды».

Концепция, связанная с работами Дэниела Канемана, описывает принятие решений через две системы мышления: быструю, интуитивную и автоматическую, и медленную, логическую и требующую усилий. Первая связывается с привычками, рефлексами и эмоциями, вторая – с корой больших полушарий и осознанным анализом. Однако, по мнению Михаила Никитина, эта модель многое упрощает: быстрые реакции нередко обеспечиваются всё теми же корковыми структурами, просто работающими в ускоренном режиме – например, когда человек мгновенно бросается спасать тонущего ребёнка. При этом подкорковые системы тоже участвуют в более длительных процессах, включая формирование устойчивых эмоциональных состояний вроде депрессии или мании. В реальности все отделы мозга тесно связаны и не функционируют изолированно.

Совет не принимать важные решения слишком быстро признаётся обоснованным: пауза снижает влияние эмоций и уменьшает вероятность ошибок. На этом же принципе строятся манипуляции мошенников, которые создают давление времени, чтобы человек не успел включить критическое мышление. Но существует и обратная проблема – чрезмерное обдумывание, когда человек застревает в выборе. В таких случаях более быстрое решение иногда оказывается практичнее, хотя в вопросах инвестиций или крупных покупок предпочтительнее сначала стабилизировать состояние.

С эволюционной точки зрения медленное принятие решений связано прежде всего с развитием социальности. У одиночных животных долгий анализ менее важен, тогда как у социальных видов – собак, дельфинов, приматов и человека – необходимо учитывать реакцию группы. Это формирует механизм торможения импульсов: человек оценивает не только желание, но и социальные последствия. При повреждениях орбитофронтальной коры этот контроль ослабевает, и поведение становится более импульсивным, с доминированием базовых мотиваций вроде еды и секса без учёта последствий. В норме орбитофронтальная и префронтальная кора обеспечивают баланс между импульсом и социальным контекстом.

Дополнительным инструментом выступает язык и внутренняя речь, позволяющая моделировать последствия и «проговаривать» решения внутри себя. У некоторых людей внутренняя речь выражена слабо или отсутствует, что может затруднять чтение и абстрактное мышление. В отдельных практиках, например в дзен-традиции, рассматривается сознательное подавление внутреннего монолога как способ снижения эмоционального шума и более спокойного принятия решений.

Нейронные механизмы, отвечающие за оценку рисков, выбор альтернатив и эмоциональную реакцию на потери и прибыль, в первую очередь, связаны с орбитофронтальной корой, которая участвует в оценке вариантов и их последствий. Однако сам процесс принятия решений не сводится только к работе отдельных зон мозга. На него влияет широкий набор биохимических факторов как внутри мозга, так и во всём организме.

Простейшие модели показывают это особенно наглядно. Например, у пиявки с несколькими тысячами нейронов выбор поведения зависит от химического окружения: при изменении баланса дофамина и серотонина она может либо уплывать, либо перемещаться по стенке. У человека система сложнее, но принцип сохраняется: уровень дофамина, серотонина, норадреналина, а также гормонов вроде кортизола существенно влияет на поведение. Важную роль играют и внешние факторы: уровень глюкозы, голод, хронические воспаления (например, даже кариес), а также алкоголь, который заметно изменяет качество решений, несмотря на распространённые мифы о его «помогающем эффекте». Алкоголь может лишь временно снижать тревожность у людей, у которых она блокирует любое решение, но при этом ухудшает качество самого выбора. В экстремальных ситуациях это иногда приводит к тому, что человек хотя бы принимает какое-то решение, но это ближе к аварийным сценариям, чем к рациональному инвестированию.

Рискованное поведение не имеет единственной причины и может запускаться разными механизмами. Один из них социальный. В некоторых культурах демонстрация риска используется как способ повышения статуса среди мужчин: рискованный поступок становится сигналом «крутизны», который повышает уважение в группе. Подобные нормы не универсальны, но достаточно распространены, особенно в подростковой и мужской среде. Другой фактор – скука и дефицит стимулов. В условиях ограниченного количества впечатлений люди чаще ищут острые ощущения через рискованные действия. Например, игра Chicken Run, когда группа подростков бежит к обрыву, и выигрывает тот, кто остановится последним перед опасной границей. Сам принцип отражает поведенческий механизм – поиск сильного возбуждения через риск.

С эволюционной точки зрения такие модели поведения могут закрепляться через социальный отбор. В обществах, где статус мужчины влияет на репродуктивный успех или социальное положение, риск становится инструментом демонстрации силы и конкурентоспособности. В традиционных сообществах это могло принимать крайне жёсткие формы, где статус подтверждался через опасные или насильственные действия. В этом контексте риск может быть не ошибкой, а адаптивной стратегией: он повышает статус и, как следствие, шансы на социальное и репродуктивное признание. Однако это же поведение в современных условиях может приводить к экономическим и жизненным потерям, включая чрезмерный риск в инвестициях.

Помимо социальных факторов, значительную роль играют индивидуальные биохимические особенности. Различия в системе обмена дофамина влияют на склонность к поиску новизны и рискованному поведению. При этом те же особенности могут быть полезны в профессиях, где требуется работа в условиях неопределённости и высокой нагрузки: врачи скорой помощи, хирурги-реаниматологи, спасатели и пожарные. В таких сферах сочетание поиска новизны и устойчивости к стрессу становится функциональным ресурсом, а не проблемой.

В современном мире, особенно с появлением смартфонов и социальных сетей, мозг постоянно получает поток стимулов и информации, часто превышающий его способность к обработке. Каждое открытие телефона и проверка соцсетей становится источником дофаминового подкрепления, усиливая привычку к постоянной стимуляции. На этом фоне возникает идея «цифрового детокса» – временного отказа от постоянных стимулов. В умеренных дозах это может быть полезно: короткие периоды без цифрового шума помогают снизить перегрузку и вернуть способность к концентрации. Однако эффект сильно зависит от масштаба. Кратковременная пауза – например, на неделю без соцсетей – может быть полезной, тогда как длительная хроническая изоляция и дефицит стимулов уже приводят к негативным последствиям.

Идея сопоставить мозг конкретного человека с «идеальным» мозгом успешного инвестора вроде Уоррена Баффета не работает уже на базовом уровне: не существует двух одинаковых мозгов, а индивидуальная вариативность настолько велика, что говорить о «правильной структуре инвестора» некорректно. Даже существующие методы исследования живого мозга, например, функциональная томография, остаются недостаточно точными.

Чуть более информативным может быть анализ ДНК – прежде всего генов, связанных с обменом дофамина и его рецепторами. По вариантам дофаминовых рецепторов можно с некоторой вероятностью оценить склонность к риску и новизне, но и это остаётся менее надёжным, чем наблюдение реального поведения человека, например его инвестиционных решений. Более того, идея, что «если отец успешный инвестор, то и сын будет таким же», не работает напрямую: результат зависит от сочетания генов обоих родителей, а не от одной линии наследования, и даже «полезные» отцовские особенности могут не проявиться без соответствующей комбинации с материнскими генами.

Поэтому ключевым фактором оказывается не биология, а обучение. Инвестиционным решениям человек в первую очередь учится, а уже затем применяет это на практике, используя накопленную информацию и так называемую «оперативную память» опыта для избегания типичных ловушек. В российском контексте это особенно заметно: после распада Советского Союза у большинства людей просто не было среды, где можно было бы массово учиться инвестициям. В отличие от США, где фондовый рынок и частные инвестиции существуют уже не одно столетие и где есть развитая культура передачи опыта, в постсоветском пространстве этот навык формировался в условиях дефицита знаний и практики.

Отсюда же вырос и другой эффект – уязвимость к мошенничеству и финансовым манипуляциям в 1990-е годы. Тогда, в условиях резкого перехода к рынку, массовый негативный опыт финансовых пирамид, вроде МММ, сформировал устойчивую настороженность и одновременно низкий уровень доверия к инвестиционным инструментам. При этом современные телефонные мошенники действуют иначе, чем классические схемы: они редко предлагают «вложить деньги», чаще давят на страх, например на угрозу потери вкладов или несанкционированных переводов. В таких ситуациях ключевую роль играет работа миндалины – структуры мозга, связанной с эмоциональной реакцией на угрозу. Именно она усиливает тревогу и может подавлять рациональную оценку ситуации.

Этим механизмом пользуются не только мошенники, но и политики: апелляции к безопасности часто приводят к принятию мер, которые психологически успокаивают, но практически создают неудобства. Например, рамки и металлодетекторы в аэропортах и на вокзалах в часы пик формируют очереди и задержки, не всегда существенно повышая реальную защиту, но создавая ощущение контроля и безопасности у части людей, особенно у тех, кто не склонен глубоко анализировать механизм угроз. Так, после событий 11 сентября 2001 года в США меры личного досмотра, которые ранее воспринимались как чрезмерные ограничения, постепенно стали нормой и перестали вызывать вопросы у большинства пассажиров. Со временем такие практики передаются как новая норма следующим поколениям, хотя для их принятия всё ещё требуется внешний триггер, заставляющий задуматься о балансе между безопасностью, свободой и привычкой к наблюдению.

В массовой культуре закрепился образ успешного инвестора или предпринимателя как человека, который живёт вне социальных норм: демонстративная роскошь, дистанция от общества, якобы антисоциальные черты личности. На этом фоне появляется идея, что для успеха нужно стать «асоциальным» и действовать вопреки окружающим. Михаил Никитин спорит, что с точки зрения психиатрии антисоциальное расстройство личности описывает совсем другой профиль. Это импульсивность, слабая способность к долгосрочному планированию и трудности с его соблюдением. Такое поведение плохо совместимо с устойчивым бизнесом или инвестициями: чаще это не про успех, а про зависимость, конфликты, микрокредиты и импульсивные поступки. Оно ближе к разрушительным стратегиям, чем к управлению капиталом.

Фигуры вроде Павла Дурова или Виталика Бутерина иногда ошибочно пытаются объяснить через эту категорию, но корректнее говорить об особенностях аутистического спектра: сниженная потребность в общении, утомляемость от коммуникаций. При этом такие особенности не связаны с импульсивностью или агрессией и нередко, наоборот, помогают в сфокусированной интеллектуальной работе, например в программировании. Важно различать это с психопатией и тёмной триадой. Психопатические черты могут сочетаться со способностью к долгосрочной стратегии и внешне «нормальному» поведению, тогда как антисоциальное расстройство чаще связано с неспособностью удерживать последовательную линию действий и приводит к импульсивным решениям.

По мнению Михаила Никитина, идея, что успех требует отказа от социальности, не подтверждается. Гораздо чаще успех связан с умением выстраивать коммуникации и работать с людьми. Даже известные исключения вроде Сатоши Накамото или Григория Перельмана – это крайне редкие и специфические случаи, которые не формируют общую модель поведения. Фигуры же вроде Стива Джобса показывают более сложную картину: его ориентация на собственный путь и отказ следовать за большинством помогали в бизнесе, но в других сферах жизни приводили к проблемам и, в отдельных решениях, к трагическим последствиям.

Новая особенность цифровой среды в том, что люди всё чаще начинают взаимодействовать с нейросетями вместо других людей. Большие языковые модели, включая ChatGPT, склонны поддерживать позицию пользователя и «соглашаться» с его идеями, даже если они ошибочны. В результате человек может получить ощущение, что его гипотеза верна, хотя реальная проверка позже это не подтверждает. Поэтому в контексте инвестиций и бизнеса такие модели вряд ли делают человека более успешным: самостоятельный анализ, изучение рынка и принятие решений остаются надёжнее. Языковые модели в целом работают как продвинутое автодополнение текста, а не как система, которая понимает смысл. Отсюда типичные ошибки – выдуманные рецепты, несуществующие научные статьи и уверенно оформленные, но ложные ответы. Проблему частично пытаются снижать через мультиагентные системы, где одна модель проверяет другую, но полностью это не устраняет склонность к «галлюцинациям».

При этом влияние ИИ на биологическую эволюцию человека в ближайшей перспективе маловероятно: технологии развиваются слишком быстро, а мозг меняется через десятки и сотни поколений. Даже базовые биологические адаптации, например усвоение молока во взрослом возрасте, формировались тысячелетиями и не универсальны для всех популяций. Гораздо быстрее меняется не мозг, а среда, в которой он работает. Как когда-то письменность и книги снизили необходимость хранить информацию в памяти, а интернет и теперь ИИ ещё сильнее переносят знания во внешние системы. Это уже влияет на образование и рынок труда, где, например, рутинные задачи начинающих разработчиков всё чаще выполняются нейросетями.

Идея «мозга 3.0» через интерфейс мозг–компьютер обсуждается как возможное направление будущего, но пока остаётся технически ограниченной. Инвазивные системы с электродами плохо подходят для долгосрочного использования из-за гибели нейронов вокруг имплантов, а неинвазивные методы сталкиваются со сложностью обработки сигналов миллионов нейронов. Обратная передача информации в мозг также остаётся проблемной. Даже при появлении таких технологий возникает вопрос контроля: программное обеспечение, вероятно, создавалось бы крупными компаниями, что открывает риски влияния на поведение пользователей и даже политические процессы. При этом технологии пока сырые, а общество к ним не готово.

В реальности развитие мозга по-прежнему определяется базовыми привычками. Важны постоянное обучение новому, выход за пределы узкой профессиональной среды и разнообразие общения, чтобы избегать когнитивной замкнутости. Более того думскроллинг, или избыточное потребление новостей, хотя и не разрушает здоровье напрямую, но снижает качество использования времени. Полезными можно назвать координационно сложные виды активности – танцы, боевые искусства, плавание, альпинизм, которые вместе с интеллектуальной нагрузкой поддерживают когнитивную устойчивость.

К недвижимости как инвестиционному инструменту Михаил Никитин относится положительно, но подчёркивает, что пока не имеет возможности активно этим заниматься. При этом он убежден, что жить в собственном жилье лучше, чем арендовать. Для Михаила своё жилье напрямую связано с психологическим комфортом и снижением тревожности, что, в свою очередь, высвобождает ресурсы для работы, развития и карьерного роста. Однако не у всех людей одинаковое отношение к стабильности: есть те, кому комфортно жить в аренде и часто переезжать, особенно при склонности к путешествиям и смене среды.

Важный аспект – влияние стабильной обстановки на детей. Частые переезды в раннем возрасте (особенно до 3–4 лет) могут повышать тревожность и влиять на поведение и развитие. Значение имеет и то, насколько переезды вынужденные или добровольные, а также сохраняются ли элементы привычной среды – мебель, распорядок дня.

Михаил Никитин советует все, кто хочет развивать себя и свой мозг, в первую очередь слушать себя и следить за собственным состоянием, а не пытаться копировать известных ролевых моделей. Универсальных шаблонов успеха не существует. Развитие происходит не через подражание, а через поиск и реализацию собственной «лучшей версии себя». Каждый человек сам лучше других знает свой путь, хотя иногда взгляд со стороны может работать как полезное зеркало. Важным принципом он называет внимательное отношение к обратной связи: любые действия стоит рассматривать как эксперимент, отслеживать их последствия и на основе этого корректировать поведение, как «круги на воде» от брошенного камня.