Олег Комолов – жизнь в вечном кризисе

Ощущение экономической турбулентности усиливается, но за громкими заголовками часто теряется реальная логика происходящего. Виктор Зубик, основатель компании Smarent, обсудил с Олегом Комоловым, автором YouTube-канала «Простые числа», кто станет лидером в мировом противостоянии, какие изменения ждут Россию в 2026 году, а также деглобализацию и устойчивость текущей экономической модели. Кроме того, поговорили, насколько реально накопить на первоначальный взнос в 2026 году и как меняются правила игры для покупателей недвижимости.

Олег Комолов – российский экономист, общественный деятель. Кандидат экономических наук, доцент РЭУ имени Г. В. Плеханова. Автор Youtube-канала «Простые числа», соавтор доклада «Деглобализация: кризис неолиберализма и движение к новому миропорядку». Удостоен медали Российской академии наук для молодых учёных за цикл публикаций «Накопление капитала и кризис глобализации в эпоху Великой стагнации»

Кризисы в мировой экономике перестали восприниматься как разовые шоки и превратились в постоянный фон: по словам Олега Комолова, переломным моментом стал 2008 год, после которого не было ни одного по-настоящему спокойного периода. С окончанием эпохи глобализации рост больше не достигается за счёт освоения новых рынков – теперь страны вынуждены отбирать доли друг у друга, что запускает затяжной передел ресурсов, усиление протекционизма и эскалацию от экономических к политическим и военным конфликтам, за которыми стоят интересы государств и корпораций.

На этом фоне мир входит в фазу наложения сразу нескольких кризисных циклов: от долгосрочных до локальных, усиливаемых пандемиями, санкциями и региональными конфликтами, что формирует точку бифуркации и ведёт к перестройке всей глобальной архитектуры. Ключевое противостояние разворачивается между США и Китаем за технологическое лидерство – прежде всего в сфере шестого уклада, включая роботизацию и микроэлектронику, где контроль над ресурсами вроде редкоземельных металлов становится стратегическим фактором.

При этом рост ВВП всё меньше отражает реальное благополучие: он фиксирует объёмы производства без учёта структуры, и в условиях перераспределения ресурсов в пользу военно-промышленного комплекса создаёт иллюзию роста на фоне стагнации в гражданских секторах и снижения реальных доходов. В результате экономика может расти на бумаге, тогда как для домохозяйств и бизнеса жизнь становится сложнее, а страна в глобальной иерархии постепенно смещается к периферии.

Российская экономика сегодня всё чаще описывается как «экономика Шрёдингера»: по формальным показателям она растёт, но на уровне ощущений и структуры этот рост выглядит крайне неоднозначно. Олег Комолов объясняет это тем, что рост и развитие – это разные вещи. Сейчасзначительная часть ресурсов направляется в непроизводительные сферы, прежде всего на военные расходы, которые не создают долгосрочной экономической отдачи. В условиях дефицита ключевых факторов, таких как рабочая сила, капитал и даже сами финансовые ресурсы, государство, с одной стороны, ужесточает денежно-кредитную политику, делая капитал дорогим и недоступным для бизнеса и населения, а с другой, сохраняет возможность наращивать собственные расходы. В результате формируются два параллельных контура: привилегированный сектор, финансируемый из бюджета, и остальная экономика, фактически оставленная выживать самостоятельно.

Этот дисбаланс разворачивается на фоне завершившейся глобализации: по словам Олега Комолова, она закончилась ещё после кризиса 2008–2009 годов, что подтверждается стагнацией мировой торговли, инвестиций и усилением санкционных режимов. Страны последовательно закрываются друг от друга, усиливают протекционизм и концентрируют ресурсы на поддержке национальных производителей, поскольку именно экономическая база определяет политическое лидерство. Даже такие игроки, как США, стремятся восстановить промышленный потенциал, понимая, что финансовая гегемония невозможна без технологического и производственного превосходства, в то время как другие страны используют свои сравнительные преимущества – от дешёвой рабочей силы до сырьевой ренты.

В этой системе малые экономики становятся объектом передела между крупными игроками, а происходящее в целом укладывается в историческую цикличность капитализма, где периоды глобализации сменяются фазами деглобализации и обострения конкуренции.

При этом важную роль играют технологические циклы: примерно раз в 50 лет меняется базовая «ядерная» технология, которая задаёт логику развития. Так, информационные технологии 1970-х запустили волну глобализации, позволив управлять производством из одного центра по всему миру и связать рынки в единую систему, но именно эта модель и исчерпала себя к 2008 году.

Сегодня наблюдается обратный процесс: сворачивание глобальных связей, накопление ресурсов и усиление национальных экономик, что создаёт основу для нового технологического рывка и, в перспективе, новой волны глобализации уже с другим лидером и центром. Эти циклы не вечны: в какой-то момент передел завершится, баланс сил станет понятен, и мир снова войдёт в относительно стабильную фазу, если, конечно, накопленные противоречия не приведут к разрушительному сценарию, учитывая, что в XXI веке фактор оружия массового уничтожения способен одномоментно обнулить саму логику этой исторической цикличности.

В последние годы изменения затронули буквально всё: от торговых цепочек до энергетики и финансов, и Россия здесь оказалась в числе стран, которым приходится радикально перестраивать свою экономическую модель. Если десятилетиями экономика встраивалась в европейский рынок, то теперь происходит разворот на восток: инфраструктура, инвестиции и логистика, ориентированные на Запад, теряют прежний смысл, и страна вынуждена создавать новые маршруты и связи с Китаем.

При этом, Олег Комолов отмечает, что структура отношений почти не меняется: сохраняется сырьевая модель экспорта, где около 80% составляют ресурсы, а значит, по сути происходит лишь смена «центра притяжения»: от европейского рынка к китайскому, без появления новых источников роста. При этом требуются огромные инвестиции в развитие Дальнего Востока и новой торговой инфраструктуры.

Одновременно возникают два крупных торгово-экономических контура – вокруг США и вокруг Китая, однако, в отличие от XX века, между ними нет принципиального идеологического различия: это всё та же капиталистическая модель, где меняется не логика, а бенефициар. Это и отражает более широкий тренд: глобализация не исчезла, но перешла в фазу спада. Мир остаётся связанным, но скорость и глубина этих связей сокращаются. Растут санкции, ограничения, протекционизм, а прежние проекты интеграции – от идеи единого пространства «от Лиссабона до Владивостока» до институтов вроде ВТО – теряют практический смысл. Даже страны, которые раньше продвигали свободную торговлю, теперь активно защищают свои рынки и поддерживают национальный бизнес, потому что изменились экономические приоритеты: вместо экспансии за счёт глобальных рынков – ставка на внутреннее производство и технологическую самостоятельность. В этой борьбе выигрывает не тот, кто эффективнее в классическом рыночном смысле, а тот, у кого сильнее государство, больше ресурсов и жёстче инструменты давления.

Олег Комолов убеждён, что это не временное явление, а логика современного капитализма, где доминирует государственно-монополистическая модель. Свободная конкуренция осталась в прошлом: через слияния и поглощения сформировались крупные игроки, контролирующие целые отрасли (от авиастроения до цифровых платформ, вроде Youtube и Rutube). Их конкуренция всё чаще происходит не через цену и качество, а через политические инструменты: санкции, перераспределение рынков, административные решения – как в случае борьбы за газовые рынки или принудительного перенаправления цифровых потоков. В результате государство перестало быть «ночным сторожем» и стало ключевым участником экономической борьбы, а бизнес – его прямым партнёром. Такая связка характерна не только для отдельных стран, а для всей мировой системы, поэтому говорить о свободе капитала и технологий уже не приходится, поскольку они всё больше становятся инструментами геополитического противостояния.

Говоря об инфляции, Олег Комолов подчёркивает, что её нельзя свести к всего одной причине, поскольку она одновременно и монетарная, и материальная. Даже если рост цен запускается эмиссией, это быстро превращается во вполне осязаемый дефицит: например, когда государство направляет ресурсы на военные нужды, возникает нехватка рабочей силы, предприятия начинают конкурировать за сотрудников, повышают зарплаты, а это уже напрямую разгоняет цены. В этом смысле инфляция становится следствием более широкого процесса – милитаризации экономики, которая сегодня усиливается по всему миру.

По его логике, санкции стали лишь начальным этапом глобального противостояния, которое постепенно эскалирует: от дипломатического давления к экономическим ограничениям, а затем и к военным действиям. Это вынуждает страны резко увеличивать расходы на оборону (вплоть до 5-7% ВВП), что автоматически означает сокращение финансирования других сфер. Образование, здравоохранение, инфраструктура начинают недополучать средства, и эти издержки перекладываются на население. Государства уже ищут, где сокращать расходы, но пространство для манёвра ограничено: многие социальные обязательства урезались десятилетиями, ещё со времён неолиберального поворота. Поэтому дальнейшее снижение качества жизни становится практически неизбежным, и это касается не только России, но и развитых стран, где просто степень сопротивления общества разная. Возникает парадокс: крупный бизнес продолжает бороться за прибыль, тогда как население становится ресурсом этой борьбы: несёт издержки, но не получает выгоды. Там, где общество способно давить на власть, как, например, через забастовки в Европе, процесс идёт мягче; там, где сопротивление слабее, государство быстрее перекладывает нагрузку на граждан.

Несмотря на напряжённость на Ближнем Востоке, Олег Комолов не видит предпосылок для полноценного энергетического кризиса по образцу 1970-х. Тогда рост цен был связан с резким увеличением спроса на фоне индустриализации Китая и других стран, а укрепление позиций нефтедобывающих государств радикально изменило рынок. Сегодня ситуация иная: пик мирового спроса на нефть был достигнут ещё в 2019 году (около 102 млн баррелей в день), после пандемии восстановление идёт медленно, и устойчивого роста спроса не наблюдается. Это означает, что долгосрочного дефицита нефти нет: даже при локальных скачках цен предложение остаётся достаточным за счёт разных игроков – от России до Венесуэлы и других производителей. Поэтому ожидания нефти по 100–150 долларов за баррель выглядят малореалистичными в устойчивом сценарии, что подтверждается и официальными прогнозами, закладывающими скорее снижение цен в реальном выражении. Речь идёт не о глобальном энергетическом кризисе, а о локальных дисбалансах, которые могут краткосрочно разгонять цены, но не меняют общей картины.

При этом сама структура экономики меняется: гражданское производство сжимается, уступая место военно-промышленному комплексу, который действует по иной логике и усиливает инфляционные процессы. Государство в этой системе остаётся ключевым игроком: оно может занимать даже при высоких ставках и поддерживать расходы, тогда как основная нагрузка – через рост цен и сокращение доступных благ – ложится на население.

Олег Комолов рассматривает современную денежно-кредитную политику не как универсально «мягкую», а как противоречивую и неоднородную. В частности, в Соединённых Штатах за последние пять лет медианные ставки оказались выше, чем в предыдущем периоде, и в целом тренд таков, что ставки будут расти. И главная причина заключается в инфляции, которая усиливается не только монетарными, но и структурными факторами, прежде всего милитаризацией бюджетов. Военные расходы напрямую разгоняют инфляцию: солдаты ничего не производят, но потребляют, а значит, их содержание оплачивается всем обществом через рост цен.

При этом государствам вовсе не обязательно повышать прямые налоги, что всегда вызывает общественное недовольство. Куда удобнее использовать более скрытые механизмы: государственные заимствования, эмиссию, перераспределение через инфляцию. В итоге гражданам объясняют рост цен внешними причинами – санкциями, «осаждённой крепостью», техническими сбоями – тогда как реальная причина кроется в бюджетной политике. Россия в этом смысле лишь более наглядный пример, но общий тренд одинаков для большинства стран: девальвация валют и постепенное обесценивание доходов населения.

Олег Комолов подчёркивает, что в текущих условиях ожидать появления какого-то «нового источника роста» не приходится. Глобальная повестка определяется не развитием технологий ради повышения благосостояния, а переделом сфер влияния. Правящие классы готовы тратить на это огромные средства, причём не из собственного кармана, а за счёт общества.

Отвечая на вопрос о масштабах государственного долга в разных странах, Олег Комолов отмечает, что сам по себе долг не является проблемой, так как всё зависит от того, кто и в какой позиции его накапливает. Крупные развитые экономики, такие как США, страны Европы или Япония, могут позволить себе высокий уровень долга, потому что им доверяют: они не объявляли дефолтов, обладают устойчивой макроэкономикой и, главное, контролируют эмиссию мировых валют. Это даёт им уникальное преимущество: каждый новый выпущенный доллар или евро немного обесценивает накопления всех держателей этих валют по всему миру. Таким образом, глобальная экономика фактически платит своеобразный «налог» эмитентам резервных валют.

Совсем иная ситуация у развивающихся стран. Их долг часто возникает не как инструмент развития, а как вынужденная мера для покрытия дефицита, когда страна не может обеспечить себя импортом за счёт экспорта. Такой долг втягивает экономику в зависимость: его приходится обслуживать за счёт приватизации, уступок иностранному капиталу или передачи контроля над ресурсами. В этом смысле долг становится инструментом подчинения.

Россия, по его словам, пока не сталкивается с проблемой внешнего долга во многом потому, что ей просто не дают занимать из-за санкций, а также из-за экспортной структуры экономики. Однако растёт внутренний долг, и это уже вызывает беспокойство. Даже при относительно небольшом уровне (около 20% ВВП) он быстро увеличивается, а обслуживание становится всё более дорогим. Уже сейчас значительная часть бюджета уходит на выплаты по прежним заимствованиям, и при сохранении тенденции эта доля может вырасти до четверти бюджета в ближайшие десятилетия.

Это означает неизбежное сокращение расходов и прежде всего социальных. Причём речь идёт не о далёком будущем: уже сегодня государство задумывается о секвестре бюджета. В перспективе это приведёт к демонтажу тех социальных гарантий, которые воспринимаются как базовые: доступного образования, здравоохранения, трудовых прав.

Олег Комолов отмечает, что современная мировая экономика в принципе держится на долге. Без постоянного наращивания заимствований невозможно поддерживать ни уровень жизни, ни военные расходы, ни экономический рост. Пример Соединённых Штатов показателен: при огромных расходах на армию (сотни миллиардов долларов в год) альтернативы долговому финансированию просто нет.

Отсюда возникает ключевой вопрос: как и когда эта система может завершиться. На первый взгляд, кажется, что проблему можно решить взаимозачётом: страны ведь должны друг другу. Однако в реальности это невозможно из-за сложности финансовой системы. Долги распределены между тысячами банков, компаний и частных лиц, и любая попытка их обнуления вызовет цепную реакцию паники и обрушение рынков. Теоретически решить проблему могло бы некое глобальное управление, способное «хирургически» распутать этот клубок обязательств. Но в условиях геополитической конкуренции это нереализуемо. Поэтому, по его мнению, исторически наиболее вероятный механизм списания долгов – это война. Отказ от признания долгов после революций или в ходе военных конфликтов – практика не новая. В подобных условиях обязательства просто аннулируются политическим решением. Это радикальный, но, по сути, единственный способ обнулить накопленные противоречия.

Олег Комолов убеждён, что вопреки распространённому мнению, банки в текущей ситуации не страдают, а, наоборот, выигрывают. Особенно это заметно в России: на фоне кризиса в реальном секторе банковская система демонстрирует рекордные прибыли. Источники этих доходов вполне конкретны.

При этом банки тесно связаны с государством, и граница между частными и государственными интересами размывается. Управляющие крупнейшими финансовыми институтами формально являются наёмными менеджерами, но по своему положению и влиянию мало отличаются от крупных олигархов. В итоге формируется единый правящий слой, объединяющий бизнес, чиновников и силовые структуры. Именно поэтому, когда банки получают сверхприбыли, государство не стремится их ограничивать: ни дополнительными налогами, ни ужесточением регулирования. В то же время нагрузка на население растёт – через налоги, сборы, инфляцию. Общество адаптируется: кто-то берёт вторую работу, кто-то отказывается от крупных покупок, кто-то просто снижает уровень потребления. В результате складывается устойчивая модель, в которой издержки распределяются на всех, а выгоды концентрируются у узкого круга. И пока этот баланс не встречает сопротивления, система продолжает воспроизводить саму себя.

Олег Комолов обращает внимание на кажущийся парадокс: в условиях растущей глобальной неопределённости, тревожности и экономических рисков потребление в мире не снижается, а, наоборот, продолжает расти. На первый взгляд, это выглядит противоречием, но объяснение, по его мнению, лежит в плоскости долгосрочных структурных изменений.

Рост потребления обеспечен прежде всего техническим прогрессом и трансформацией мировой промышленности. Если сравнить современные супермаркеты с пустыми полками советского периода, создаётся ощущение колоссального рывка вперёд. Однако дело не только и не столько в отдельных странах, сколько в глобальных изменениях: во второй половине XX века даже в западном мире не было такого товарного изобилия. Массовое производство в Китае, основанное на дешёвой рабочей силе, резко увеличило предложение товаров и сделало их доступными. Но вместе с этим сформировалась ключевая диспропорция. Дешевеют именно «потребительские побрякушки» – одежда, электроника, гаджеты, всевозможные товары массового спроса. В то же время базовые ценности, связанные с развитием человеческого потенциала, наоборот, дорожают: образование, здравоохранение, воспитание и содержание детей. В реальном выражении доступность этих услуг снижается. Олег Комолов ссылается на исследования, где динамика цен на товары и социальные услуги расходится в противоположных направлениях: материальные вещи становятся дешевле, а всё, что формирует качество жизни и будущее человека, – дороже.

В результате само потребление перестаёт быть маркером принадлежности к элите. Наоборот, развивается шеринг, цифровые платформы расширяют доступ к товарам и услугам, но ключевые ресурсы – качественное образование и медицина – всё больше концентрируются у привилегированных групп. Это, по его мнению, и есть фундаментальная проблема современного общества.

Государственная политика уже даёт сигналы о направлении дальнейших изменений. В экспертной среде регулярно появляются предложения, которые на первый взгляд выглядят как частные мнения, но фактически отражают логику будущих решений: идея перевода региональных школ на дистанционный формат из-за дефицита учителей. Формально это подаётся как использование современных технологий, но по сути это ведёт к снижению качества образования, поскольку задача учителя – вовлечь, мотивировать, сформировать мышление. «Живая» система образования становится избыточной роскошью, доступной лишь для элиты. Аналогичная логика распространяется и на здравоохранение. Онлайн-консультации, дистанционные приёмы, отказ от развития инфраструктуры – всё это позволяет сокращать расходы, но одновременно снижает качество медицинской помощи.

Олег Комолов отмечает, что рост потребления обеспечивается не столько за счет реальных доходов, сколько через долговую нагрузку. В западных странах этот тренд существует давно: растёт доля кредитов домохозяйств по отношению к ВВП. Россия, по его словам, лишь повторяет эту модель. Несмотря на официальные отчёты о росте доходов, значительная часть населения не ощущает улучшений и вынуждена компенсировать нехватку средств за счёт заимствований. Особенно показателен рост микрокредитования в последние годы. Это означает, что люди берут деньги не на инвестиции или крупные покупки, а на базовые потребности – еду, одежду, медицинские услуги.

Параллельно растёт и просроченная задолженность, что является неизбежным следствием такой модели. Таким образом, потребление поддерживается за счёт будущих доходов, которые ещё не заработаны. Это формирует потенциальный очаг социальных конфликтов: долговая нагрузка увеличивается, а возможности её обслуживания сокращаются. Складывается противоречивая картина: с одной стороны, доступность товаров и формальный рост потребления, а, с другой, ухудшение доступа к ключевым социальным благам и рост финансовой зависимости населения. Именно это противоречие, по мнению Олега Комолова, и будет определять социально-экономическую динамику ближайших лет.

Олег Комолов подчёркивает, что конец одной модели всегда означает начало другой. Мир сегодня находится в переходном, трансформационном периоде, когда старая экономическая и политическая архитектура постепенно отмирает, а новая только формируется. Такие процессы не происходят быстро. В XX веке аналогичный перелом занял десятилетия – условно с 1914 по 1945 год. Современный этап, начавшийся после кризиса 2008–2009 годов, тоже уже длится почти два десятилетия. Главная проблема – в том, как долго продлится эта «турбулентность» и какими жертвами она будет сопровождаться. Ранее такие переходы оборачивались масштабными конфликтами и миллионами жертв, но хочется верить, что на этот раз человечество сможет пройти этот этап менее разрушительно.

Он обращает внимание на фундаментальное противоречие современной системы: при наличии достаточных ресурсов на планете значительная часть населения остаётся в бедности, без доступа к базовым благам – образованию, воде, инфраструктуре. При этом высокий уровень жизни сосредоточен в ограниченной части мира. Преодоление глобального неравенства – это не только гуманитарная задача, но и экономическая необходимость. Огромный интеллектуальный и творческий потенциал сосредоточен в бедных странах, но не реализуется, потому что люди заняты выживанием. Вовлечение этих ресурсов могло бы ускорить решение глобальных задач. Ключ к этому, по мнению Олега Комолова, находится в перераспределении ресурсов: переход от частной концентрации ресурсов к более общественным формам мог бы стать отправной точкой для иной модели развития, где приоритетом станет не прибыль, а качество жизни и раскрытие человеческого потенциала.

Рассуждая о месте России в мировой экономике, Олег Комолов определяет её как классический пример полупериферии. На протяжении десятилетий страна была встроена в глобальную систему как зависимый участник: поставляла природные ресурсы в центр мировой экономики на условиях, которые внешне выглядели взаимовыгодными, но по сути являлись неэквивалентным обменом. Этот механизм он объясняет через трудовые затраты. Формально сделки добровольны и рыночны, однако в скрытой форме происходит неравный обмен человеческим трудом. Одна сторона может затратить условные 3 часа, а другая – 30, при этом результат обмена будет выглядеть равным. В итоге одни получают время для развития и повышения качества жизни, а другие – вынуждены работать на пределе возможностей, не видя отдачи.

При этом Россия сама выступала центром для собственной периферии. Олег Комолов отдельно выделяет украинский кейс как наиболее показательный. Именно с Украиной у России складывались наиболее выгодные отношения с точки зрения «обмена труда»: Украина поставляла более трудоёмкую продукцию (например, сельское хозяйство), а Россия – ресурсы с относительно низкими затратами труда, такие как нефть. Потеря этого экономического пространства после 2014 года, по его мнению, стала одним из факторов усиления борьбы за влияние.

В текущих условиях Россия, находившаяся на полупериферии, постепенно смещается к периферии. Причины он видит в совокупности факторов: ухудшение внешнеторговых связей, потеря геополитических партнёров, отставание по производительности труда, демографические проблемы и масштабные ресурсы, направленные на военные действия. Эти ресурсы не были инвестированы в развитие, а фактически «сожжены», что усиливает долгосрочные ограничения для экономики.

В России жилищный вопрос – один из ключевых: десятки миллионов граждан нуждаются в улучшении жилищных условий. Олег Комолов описывает гипотетическую модель, при которой государство выкупает жильё по рыночной цене и передаёт его гражданам в пользование по социальному найму. Такая схема, по его мнению, не разрушает рынок и не подрывает интересы бизнеса, поскольку государство действует как покупатель, а не как регулятор цен. По приблизительным расчётам, реализация подобной программы потребовала бы порядка 80 трлн ₽ – сумма, сопоставимая с уже понесёнными военными расходами за несколько лет. Следовательно, при иной приоритизации ресурсов можно было бы существенно продвинуться в решении жилищного вопроса.

Сейчас же даже для входа в семейную ипотеку требуется накопить первоначальный взнос, на что, например, в Москве уходит около пяти лет при условии откладывания всей зарплаты. В реальности этот срок значительно больше. Таким образом, ещё до начала выплат по кредиту человек тратит годы труда только на то, чтобы получить доступ к ипотеке. В СССР срок ожидания квартиры составлял тоже около пяти лет, но сегодня аналогичное время уходит не на получение жилья, а лишь на возможность войти в долговую систему.

При этом Олег Комолов подчёркивает, что для большинства людей жильё не является капиталом в экономическом смысле. Однако вместе с правом собственности на граждан постепенно перекладываются расходы на содержание жилья, капитальный ремонт и инфраструктуру. А без решения жилищной проблемы невозможно изменить демографическую ситуацию. Отсутствие гарантированного жилья делает создание семьи и рождение детей экономически рискованным, что напрямую влияет на демографические тренды.

Текущий рост цен на рынке недвижимости во многом был обеспечен государственными программами поддержки, прежде всего субсидированной ипотекой. Однако такая модель имеет высокую бюджетную стоимость. По его оценке, без государственной поддержки рынок в нынешнем виде существовать не может. Ипотека по рыночным ставкам становится недоступной даже для обеспеченных граждан, а как инвестиционный инструмент недвижимость теряет привлекательность – доходность от аренды слишком низка по сравнению с альтернативами, такими как банковские депозиты. В этих условиях государство вынуждено либо продолжать субсидирование ставок, либо искать альтернативные механизмы: например, развивать систему доходных домов. Но все эти решения требуют значительных бюджетных ресурсов.

Олег Комолов подчёркивает, что рассчитывать на расширение государственной поддержки рынка недвижимости в текущих условиях не приходится. Накопленный бюджетный дефицит уже исчисляется десятками триллионов ₽, что делает любые новые масштабные жилищные программы практически нереализуемыми. Возможные дополнительные нефтяные доходы, вероятно, будут направлены в резервы и пойдут на покрытие дефицита, который, в свою очередь, уже встроен в финансирование военных расходов.

Российский рынок недвижимости уже во многом держится на государственной поддержке прежде всего через ипотечные субсидии. Однако в условиях дефицита бюджета и приоритетов в пользу других расходов, прежде всего военных, ресурсов для дальнейшего расширения этой поддержки нет. Что касается поддержки девелоперов, то государство старается не создавать прецедентов прямой помощи отдельным компаниям, особенно если она не решает их фундаментальных проблем. С другой, в условиях монополизированной экономики оно не может допустить банкротства крупных игроков, поскольку это грозит цепной реакцией: остановкой проектов, проблемами в смежных отраслях и ростом социальной напряжённости.

Олег Комолов уверен, что даже такой «твёрдый» актив, как квартира, не гарантирует безопасности: в условиях геополитической нестабильности и военных рисков сама физическая сохранность актива может оказаться под вопросом. Плюс возникают другие риски: доступность коммунальных услуг, возможность жить в стране, ликвидность актива. В экстремальной ситуации недвижимость может оказаться трудно продаваемой или продаваться с большим дисконтом. Да, материальный актив в целом надёжнее финансовых обязательств – квартира хотя бы остаётся «бетонной коробкой», где можно укрыться. Но в условиях высокой неопределённости любые инвестиции сопряжены с серьёзными рисками, особенно когда речь идёт о вложениях, на которые уходит вся жизнь. Он подчёркивает, что для большинства людей недвижимость – это не инвестиция, а долгосрочная жизненная цель, часто недостижимая. А для тех, у кого есть средства, она всё равно не гарантирует сохранения капитала. В условиях нестабильности наибольшую ценность представляют вложения в человека – в здоровье, образование, квалификацию и развитие детей. Именно это даёт наибольшие шансы на устойчивое будущее.